2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяПолитология — Новый этап российской трансформации сквозь призму политической конфликтологии



Новый этап российской трансформации сквозь призму политической конфликтологии


Консолидация элиты объективно выступает одним из важнейших факторов процесса демократизации, при условии, что ее следствием становится формирование институциональных основ дальнейших этапов демократического транзита. Одним из наиболее эффективных механизмов такой институционализации являются политические договоренности - пакты между основными политическими силами страны по поводу распределения власти, ключевых государственных постов, а также проводимого политического курса. В постсоветской России все попытки заключения подобного пакта заканчивались неудачей, главным образом потому, что и власть, и оппозиция скорее имитировали договоренности, чем демонстрировали намерение им следовать. Кроме того, преобладание исполнительной власти в российской политической системе и ее негласное право на лидерство в процессе новой консолидации элиты приводит к искажению главной идеи практизма как взаимного обуздания амбиций и власти, и оппозиции и готовности к сотрудничеству во имя общего блага. В реальности их договоренности носят временный, непрочный и закулисный характер, тщательно скрываемый от глаз общественности и избирателей. Но неспособность элиты к институционализации пакта приводила к тому, что в канун новых выборов и власть, и оппозиция разрывали прежние закулисные договоренности и вступали в открытый и острый конфликт друг с другом, разрешавшийся по принципу «игры с нулевой суммой». Победитель получал все, а проигравший в лучшем случае - статус главного оппозиционера. Такой алгоритм политического процесса лишь затрудняет достижение внутриэлитного согласия.

Отсюда понятна та консолидация, которая возникла в марте 2000 г. вокруг усилившего свою легитимность В. Путина. Однако отказ решать назревшую задачу заключения политического пакта, и прежде всего определения его институциональных форм и их упрочения посредством легитимации, приведет к тому, что консолидация довольно скоро сменится новым расколом элит и новыми конфигурациями политических конфликтов.

Основанием одного из них - конфликта легитимности - может стать одна из важнейших и пока еще не решенных практически проблем - соотношение между системной реорганизацией и элитной трансформацией в России. Известно, что в случае реорганизации институтов, но сохранения у власти прежних элит, процесс демократического перехода может быть блокирован и даже обращен вспять остающимися на различных этажах власти представителями старых, консервативно (или даже реакционно) настроенных кругов. Действия последних продиктованы не столько конфликтом интересов с представителями новой, демократической власти, сколько неприятием олицетворяемых ею новых ценностей. Наиболее известным историческим примером является Веймарская Германия, когда сохранившие свои институциональные позиции и приверженность консервативным ценностям представители армейских и аристократических кругов согласились на приход Гитлера к власти как более приемлемый для себя вариант политического развития страны, чем политический курс, проводившийся левоцентристской коалицией, находившейся тогда у власти. В России в начале 90-х гг. демократический прорыв во многом был заблокирован из-за сохранения партноменклатурой «второго» и «третьего» эшелонов своих властных позиций.

В результате парламентских выборов в декабре 1999 г. ситуация несколько изменилась: почти две трети депутатов Государственной Думы - новые люди; немало новых людей пришли в Кремль и в Белый дом. Однако политической перестройки в обществе не произошло, был осуществлен лишь очередной передел власти. В условиях отсутствия системной реорганизации, и прежде всего пересмотра конституционных полномочий и компетенции основных ветвей власти, стремительная смена политической элиты может иметь не положительный, а отрицательный эффект. Конституционная система государства «перемелет под себя» новый политический призыв, и общество получит очередной застой с пышным расцветом коррупции, правовым нигилизмом, оттоком капиталов за рубеж, что окончательно дискредитирует и конституцию, и институт выборов, и сам российский парламентаризм.

Можно согласиться с фактом деидеологизации внутриэлитных отношений, ослаблением идеологических разногласий как основания для противостояния, хотя и в прошлые годы идеологии выполняли скорее функцию маркировки противников и мобилизации сторонников, чем изложение принципиальных политических позиций, а тем более следование им. Но раскол в российской элите всегда носил более глубокий, чем идеологические разногласия, характер: это раскол социокультурный, и его признаки обозначились уже в первые месяцы работы новой Думы и нового президента. Новая политическая конфигурация в парламенте, так возмутившая российскую демократическую общественность, на самом деле достаточно естественна и органична: представители правого и левого консерватизма (в лице «Единства» и КПРФ) отторгают субкультуру либеральной богемы как неорганичной части нового правящего класса. И в дальнейшем претензии последней на лидерство будут жестко блокироваться в силу прежде всего ее инокультурной природы.

Нельзя оценивать однозначно и факт снижения остроты традиционной для России дихотомии «власть-оппозиция», хотя левая оппозиция действительно оказывается втянутой своими определенными сегментами в различные кланово-корпоративные структуры. Для любой оппозиции это чревато потерей не только политического лица, но и социальной базы. Со сложной проблемой партийной идентификации сегодня столкнулись российские демократы, особенно СПС: своим генезисом они связаны с существующей «партией власти», ей обязаны институциональным и финансовым капиталом, но идеология предполагает оппозиционную роль по отношению к нынешнему политическому курсу, особенно в области свободы слова и печати.

Такой своеобразный когнитивный диссонанс, сопровождающий идентификационный кризис, чреват серьезными разногласиями и даже расколами в рядах правых, что отчасти уже произошло после отхода активистов «Демократической России» от «Союза правых сил».

Не менее реальна угроза потери поддержки избирателей для новой «партии власти» - «Единства». Ожидания, адресованные ей обществом в декабре 1999 г., полярно противоположны некоторым намерениям ее либеральных теоретиков и консультантов, и прежде всего экономической программе Г. Грефа. Кроме того, после выборов становится все более очевидным, что перераспределение сил в центре политического спектра носило и носит довольно поверхностный характер. Голоса аполитичных избирателей, доставшиеся вначале блоку Ю. Лужкова - Е. Примакова, затем легко перекочевали к В. Путину и «Единству».

Сегодня довольно сложно сказать, насколько устойчива эта поддержка, но очевидно, что она вряд ли переживет очередной виток экономического кризиса и сопряженных с ним материальных невзгод для значительной массы населения.

Однако всего опаснее «игры с властью» для КПРФ как самой массовой оппозиционной партии. В случае, если новый курс президента в очередной раз сведется к перекладыванию всех тягот и лишений реформ на плечи слабодоходных социальных групп, ответственность за это ляжет и на коммунистов. Не исключено, что КПРФ покинет ряды главных политических игроков, превратившись в маловлиятельную маргинальную группу Однако устранение крупнейшей оппозиционной партии создает гораздо более серьезные угрозы для политической стабильности чем наличие организованных оппозиционных сил. В свое время падение веры в действенность социал-демократических партий привело к появлению в Европе фашизма и национал-социализма. Сегодня проявление этой тенденции вновь дает о себе знать в Австрии представители ультранационалистической Австрийской партии свободы впервые после второй мировой войны вошли в состав правительства благодаря законной победе на парламентских выборах. Нельзя не согласиться с точкой зрения известного американского социолога И. Валлерстайна о том, что сегодня крах старых левых, т.е. традиционных антисистемных движений, создает величайшую опасность для капиталистической системы «На практике данные движения служили гарантом существующей системы: они внушали неспокойным классам, что более эгалитарный мир на горизонте, а тем самым поддерживали в обществе одновременно и оптимизм, и терпение»15. За последние двадцать лет народная вера в эти движения (любых вариантов) распалась, что означает потерю возможностей канализировать нарастающее недовольство «ненадежных классов» в узаконенные, институциональные рамки.

Кроме того, левые партии и движения всегда настаивали на укреплении государственных структур в целях изменения всей капиталистической системы. Утрата ими серьезных политических позиций означает разрушение веры населения в реформистское государство и, как следствие, нарастание анархистских тенденций и рост иных, негосударственных, защитных структур.

«С аналитической точки зрения, данные подвижки - дорога назад, в феодализм», - заключает И. Валлерстайн [1]. Думается, что и в России не заставит себя долго ждать появление новых радикальных сил и движений, спешащих занять место нынешней системной оппозиции и бросить прямой вызов государству в части исполнения его функций. Нельзя не отметить, что основной чертой массовых настроений стало широко распространенное и стойкое чувство политического отчуждения народа, и прежде всего осознание невозможности реально влиять на принятие важных государственных решений, определяющих судьбу людей. По данным социологических опросов, большинство респондентов не доверяют ни одному институту общества; ниже всего котируются профсоюзы. На сравнительно высокий уровень доверия могут претендовать только пресса и Церковь, хотя и их рейтинги заметно снижаются. Зато налицо тенденция к возврату к традиционным авторитарным представлениям: вера «в доброго царя». Следовательно, роман власти с народом в современном и демократическом духе так и не получился. Более того, из итогов мониторинга следует, что ни одна из сторон к этому всерьез не стремится, - а это не очень удобная точка старта для нового этапа реформ. И хотя после выборов нового президента 54 % граждан считали, что он сможет изменить к лучшему экономическую ситуацию в стране, барьер политического безразличия не преодолен. Доминируют массовая апатия и уныние. Авторы программы опросов обращают внимание на то, как трудно сегодня их проводить - в стране не ведется никакой общенациональной дискуссии; 30 % населения не думает о своем отношении к действиям правительства. Массовый интерес и реакцию вызывают только бытовые вопросы [2]. Иными словами, общество дистанцировалось от властной верхушки и живет своей жизнью.

Таким образом, новый этап развития России не будет бесконфликтным, что само по себе закономерно. Стабильность переходного общества - это стабильность его изменения, тогда как сохранение status-quo свидетельствует о неблагополучии. Жесткая дилемма стабильности или демократии, нередко встречающаяся в отечественной литературе, не отражает, а искажает реальные проблемы трансформационного процесса. Нации, предпочитающие стабильность демократии, не получают ни стабильности, ни демократии и, строго говоря, не заслуживают ни того, ни другого. Но изменения, обусловленные демократическими преобразованиями, должны быть упорядоченными, отвечающими интересам большинства граждан, а возникающие при этом конфликты - разрешаться мирными, ненасильственными способами. Как уже говорилось, на стадии консолидации демократии велика роль прецедента, создаваемого лидером и политической элитой. Насколько новый российский лидер и группирующаяся вокруг него элита способны создать такой прецедент ненасильственного и конституционного разрешения конфликтов, покажет ближайшее будущее. Но уже сегодня очевидно, что попытка действовать в обход конституционных норм, игнорировать реальные, болевые точки российской действительности и опираться в своей деятельности на «старых» людей, имеющих стойкую негативную репутацию в общественном мнении, не только не приведет к успеху, но и подорвет ресурс доверия лично президенту.

Не исключено, что в результате этого может быть дискредитирован сам институт президентской власти в России, что реанимирует старые проекты обустройства государства и ввергнет страну в новую полосу политической нестабильности.



[1] Валлерстайн И. Социальное изменение вечно? Ничто никогда не изменяется? // Социол. исслед. 1997. № 1. С. 20.

[2] Калашникова М. Власть и народ не едины // Независимая газета. 2000. 6 мая.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Государство в политическом учении Ницше
Томас Гоббс о естественном праве и политической власти
Синэргетическая модель динамики политического сознания
Гражданское общество и модернизация России
К вопросу о роли идеологии в современном государстве
Вернуться к списку публикаций