2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяПолитология — Онтология политических конфликтов в современной России



Онтология политических конфликтов в современной России


Поэтому совершенно не удивительно, что решающим субъектом экономической и политической трансформации в 90-е гг. в России, который до поры до времени находился в тени, стала именно партийно-государственная бюрократия, а результаты ее деятельности сегодня однозначно обозначаются как «номенклатурно-чиновничья революция». «Номенклатура, – подчеркивает в этой связи Р. Г. Пихоя, – в значительной своей массе смогла разменять свое политическое влияние на социально-экономический статус, завершив, таким образом, сложный и противоречивый процесс превращения из профессиональной группы в сословие» [9]. Ряды «новых русских», как это сегодня уже подтверждено документально, формировалось в основе своей из наиболее циничной и хваткой части партийно-советского «истеблишмента», вовремя сумевшего подчинить массовые надежды и ожидания на демократизацию общества целям своего превращения из управленцев в собственников. Уйдя в ходе модернизационного процесса от сословного строя в начале XX века, мы к его исходу парадоксально возвращаемся к реставрации в извращенной форме отдельных ею элементов. Не случайно политологи и социологи констатируют «тенденцию квазифеодализации» процесса элитообразования в нашей стране. «В России 90-х гг., – утверждает в этой связи О. В. Гаман-Голутвина, – произошла реконструкция европейской модели элитообразования феодального, а не современного Запада...» [10]. Характерные черты этой модели – подмена государственных интересов кланово-корпоративными: «Источниками политического влияния стала собственность, причем прежде всего собственность на институты государства и гражданского общества» [11].

Начав стремительно и смело с реформирования политико-государственной власти, Путин скоро понял, что главная проблемы, которая потребует от него политической воли, смелости и решительности – это проблема «укрощения» верховной бюрократии. В своем недавнем интервью четырем главным редакторам российских газет (22 марта 2001 г.) он с горечью отметил, что «есть одна проблема, которая действительно не может не наводить на печальные мысли – очень трудно бороться с российской бюрократией». В этом признании – главный болевой нерв нынешней России. Еще Гайдар, со свойственным ему романтическим энтузиазмом, решил пойти на компромисс с номенклатурой во имя мирного, бескровного, без гражданской войны перехода к рынку, думая, что на поле рыночной конкуренции либерал-реформаторы «отыграют» или «выкупят» Россию у номенклатуры. И просчитался. Постсоциалистическая номенклатура, мощная, не склонная ни к каким уступкам, хищная и своекорыстная, стала главным барьером на пути формирования институциональной инфраструктуры рыночного хозяйства. «Приватизировав» государство, теперешняя государственная бюрократия не испытала никаких реальных ограничений в своем стремлении к самообогащению за счет общества, используя самые разнообразные средства (государственные дотации, особые льготные кредиты, специальные внешнеторговые льготы и пр.)

Общество было превращено, таким образом, в своеобразную «домашнюю колонию». Номенклатурное влияние исказило и контуры формирующейся демократической власти. Отсекая «низовое» демократическое движение, оно смогло стать основой политической власти и постепенно привести ее к авторитарной реконверсии.

Государственная бюрократия способствовала концентрации собственности в руках узкой, «прикормленной» и «своей» группы предпринимателей, крепко связанной с ней. «Разжиревшие» финансовые группировки (олигархи) стали претендовать на политическую субъектность и демонстрировать абсолютную независимость от интересов страны. К середине 90-х гг. степень политического влияния кланово-корпоративньгх структур и масштаб «приватизации» ими институтов гражданского общества и государства (а также функций последнего) оказались столь высоки, что эксперты рассматривали их, на фоне тотальной десубъективации других участников политического процесса (включая государство), в качестве ведущих субъектов современной российской политики [12].

Путин, используя низовой антиноменклатурный порыв, сумел поставить под политический контроль государства деятельность олигархов, взяв за основу принцип «равноудаленности» их от власти. Но не всех и не до конца, а избирательно (деятельность – одних, вроде Гусинского и Березовского – практически прекращена, других, вроде Абрамовича, Мамута, была вытеснена на региональный уровень, тихо и при новой «пиаровской» упаковке проявилась деятельность новых олигархов-невидимок – «питерских» по происхождению – В. Когана, С. Пугачева и др.). Но проблема чрезмерно тесных отношений между властью и бизнесом никуда не ушла. Просто она спустилась на более низкий уровень. Большинство членов российского руководства по-прежнему тесно связаны с различными олигархическими группировками. Реальные правила игры между бизнесом и властью поменялись не так уж сильно. Но следует отметить, что именно в последнее время, после острых политических столкновений с чрезмерно «обнаглевшими» олигархами, олигархат начал консолидироваться. Свидетельством тому является, например, образование бюро Президиума Союза промышленников и предпринимателей, состоящее из олигархов, которые договорились по поводу раздела сфер влияния и кусков недоделенного пирога.

Они договорились и о новых процедурных взаимоотношениях рождающейся и самоидентифицирующейся корпорации олигархов и властной верхушки, и о лоббировании, формируют механизмы экспертного нормативно-правового творчества и выстраивают схемы продвижения этих правил игры. Корпорация олигархов, вместо персонифицированного вхождения любыми способами во власть (через личные связи, через отстрел конкурентов, через взятки), перешла к установлению правил игры, т.е. процесс отдаляется от уголовщины и начинает перетекать в более упорядоченные формы. Олигархам теперь не надо быть лично вовлеченными во властный механизм и присутствовать там.

Но есть и другой момент, который не может не тревожить. Это проблема методов и средств реализации хороших идей. Пугин слишком увлекается идеей реформирования сверху, абсолютизируя административное воздействие взамен политического, теневое – взамен публичного. По мнению многих известных политиков и политологов, публичная политика в России сегодня умирает, а торжествует интрига, провокация, сплетни. В целом, парламент, как арена публичного дискурса различных общественных интересов и групп, задвинут на задний план еще больше, чем раньше. А предложенный ныне президентский законопроект «О политических партиях» резко сокращает число субъектов политической деятельности, а оставшихся ставит под неусыпный контроль государственной машины, т.е. бюрократии. Местное самоуправление – как реальная основа гражданского общества – фактически игнорируется. Если эти тенденции возобладают в дальнейшем, то бюрократические методы взорвут демократическое содержание реформ и можно будет говорить об усилении бюрократического, а не демократического государства. Сегодня к управлению государством пришла принципиально новая генерация бюрократии – готовая к многоходовым комбинациям и сложным играм с олигархами, способная к выстраиванию новых механизмов, каналов и типов коммуникаций с политико-экономическими субъектами различного (включая глобальный) уровня, свободная от догматики незыблемых истин и владеющая современными технологиями власти и лидерства [13].

В рамках данного макрополитического процесса развивается конкретная динамика административных реформ, связанных в первую очередь с преобразованием российского федерализма. Не стоит сбрасывать со счетов мощный конфликтогенный потенциал стремительно развивающихся процессов в этой сфере.

В подлинно содержательном отношении Россия не имела глубокого опыта реального, подлинного федерализма. Российская империя была унитарным государством с предельно централизованной системой управления. В советское время существовал номинально декларируемый федерализм. И лишь с 1991 г., после авустовского кризиса, начались сложные этно-политические процессы, направленность которых хорошо выразила формула Ельцина: «берите суверенитета столько, сколько сможете переварить». Но эти процессы сыграли роль своеобразного тарана в борьбе против тоталитарной системы власти и ее ядра – КПСС. Фактически же этноэлиты сделали ставку на национализм для удержания своей власти и экономической независимости в той псевдолиберальной атмосфере реформ. Деятельность «суверенизировавшихся» местных элит в области законодательства и практической политики в прошедшее десятилетие ельцинского режима позволила говорить о «дикой конфедерации». Конституция 1993 г. и последующее конституционное развитие отразили эти центробежные тенденции достаточно четко в виде, так называемого, «договорного федерализма» и противоречивой концепции «внутреннего суверенитета». Эта достаточно неустойчивая и внутренне противоречивая концепция асимметричного российского федерализма, в которой субъекты федерации, подобно матрешке, содержат внутри себя других «субъектов», на деле стала, однако, выражением реальных политических интересов – борьбы за раздел собственности, распределение ресурсов и власти. Следствием этого явилось, в частности, появление региональных патриархально-этнократических режимов (яркий пример – Калмыкия с Илюмжиновым) или авторитарных клиентелистских режимов личной власти (вроде Приморья при Наздратенко).

Поэтому путинский лозунг об укреплении государственности, властных структур (особенно по вертикали, а затем и по горизонтали) означал не только пересмотр политики безбрежной «суверенности», но и вполне соответствовал объективной потребности сохранения «единой и неделимой» России, отражая вполне реальную тенденцию объединения на качественно новой основе.

Болевой вопрос предложенных реформ: просчитаны ли оптимальные способы реформ российского федерализма, где пределы легитимности реформы, как они сочетаются с конституционной концепцией федерализма и можно ли одним волевым усилием государства превратить ассимитричную федерацию в централизованную?

Критический настрой и скрытое оппозиционирование проводимой административной реформе со стороны субъектов Федерации направлены против завуалированной, скрытой формы усиления влияния президентской власти на регионы. Так, в частности, отмечается, что данная программа реформ в направлении унификации и рационализации регионального законодательства идет без учета исторических особенностей и традиций отдельных субъектов Федерации. Противники унификации регионального законодательства (конституций и законов) подчеркивают ее противоречие Конституции РФ, которая оговаривает ее федеративное устройство и в то же время предполагает существование различий между федеральным законодательством и законодательством субъектов Федерации. Так, в выступлении М. Шаймиева, Президента Республики Татарстан перед Госсоветом своей республики было недвусмысленно сказано, что он выступает за такую вертикаль, где каждое звено имеет реальную власть. Процесс «приведения в соответствие» Татарстан предложил сделать двусторонним. «Во-первых, далеко не все законы России являются образцовыми, – объяснял свою позицию Шаймиев, – в регионах зачастую принимаются законы лучшего качества, поскольку они идут от жизни. Во-вторых, есть проблема вторжения федерального законодательства и федеральных органов власти в компетенцию субъектов». И далее президент РТ подчеркнул свою принципиальную позицию: «Суверенитет Татарстана был и остается базовым понятием, исходя из которого вырабатывается внутренняя политика, отношения с Федеральным центром и внешние связи республики» [14].

Проблема разграничения полномочий в создающейся вертикали власти высвечивает острую необходимость поиска какого-либо правового консенсуса, поскольку, по мнению того же Шаймиева, по предметам совместного ведения принимаются федеральные законы, которые регламентируют все и вся, не оставляя места для инициативы регионов. Фактически происходит нарушение Конституции РФ. И далее предлагается такая процедура принятия федеральных законов, которая позволяет им вступать в силу с одобрения более половины субъектов Федерации. При этом сам закон не должен иметь характера прямого действия, а определять лишь общие принципы деятельности в той или иной сфере. Тогда его естественным дополнением становится региональный закон, учитывающий местную специфику.

Административная реформа существенно меняет роль и Совета Федерации в системе разделения властей, а вопрос о соотношении государственной Думы, Совета Федерации и Государственного Совета остается открытым. Возникли две полярные позиции. Наиболее решительные сторонники пересмотра Конституции (вроде саратовского губернатора Д. Аяцкова) вообще предложили ликвидировать двухпалатную систему, ввести однопалатный парламент, избирающийся по мажоритарной системе, а функции СФ передать Госсовету (в состав которого должны войти главы субъектов Федерации). Противники пересмотра Конституции и предложенных реформ, отстаивающие существующую систему (как, например, вице-спикер В. Платонов, Президент Чувашии Н.Федоров), напротив, усматривают в стабильности Совета Федерации важнейшую гарантию федерализма и принципа разделения властей. Верхняя палата в такой интерпретации – неотъемлемая часть системы сдержек и противовесов, ограничивающая президентский авторитаризм.

В-третьих, предложенные административные нововведения, означают введение новой концепции президентской власти. Тезису о необходимости укрепления вертикали власти президентом (который тогда должен непременно быть главой исполнительной власти) оппоненты противопоставляют тезис о президенте как суперарбитре (в соответствии с его реально прописанной в Конституции 1993 г. функцией главы государства), стоящем над всеми ветвями власти и координирующем их деятельность. Снятие чиновника исполнительной властью – дело прокуратуры, ведь он может всегда обратиться в суд. Если снимать будет президент – то тогда он должен судиться с президентом, что абсурдно. Если эта практика будет реализована, полагают аналитики, то у нас «установится полицейское государство со следователем во главе».

С этим конфликтом связано обращение в октябре 2000 г. оппозиционных членов Совета Федерации в Конституционный Суд с запросом о соответствии некоторых положений закона «Об общих принципах формирования исполнительных и законодательных органов власти Субъектов Федерации» Конституции РФ. Н Наиболее спорными, с точки зрения их конституционности, были признаны положения законопроекта о праве президента снимать губернаторов и распускать местные парламенты вместо имеющегося у него права до суда приостанавливать действие местных законов в случае их противоречия федеральным.

Обобщая дискурс относительно российского федерализма, можно сказать следующее: и противники, и сторонники административных нововведений едины в определении данных реформ как радикальных с точки зрения трактовки российского федерализма; в том, что эти изменения ведут к централизации управления и контроля; наконец, в том, что их следствием становится резкое усиление реальных полномочий главы государства в области регулирования федеративных отношений на законодательном и особенно – кадровом уровне. Основным объектом споров становится вопрос об эффективности нового административно-территориального деления страны и института полномочных представителей президента.

Новая система федеральных округов имеет ту особенность, что жестко фиксирует все возможные составляющие в рамках окружного деления, превращая его фактически в новое административно-государственное деление. Федеральные округа концентрируют управление экономикой, вооруженными и милицейскими силами, судебной системой, образованием, медициной и вообще всеми сферами государственной деятельности. Скрытая угроза нового сепаратизма потенциально заложена в новой схеме государственного управления. Недавнее заявление полпреда в Дальневосточном федеральном округе К. Пуликовского о новом государственном устройстве России («нужно пересмотреть административное деление страны, которое сохранилось со времен советской власти и не отвечает новым требованиям»), о необходимости назначения губернаторов, его предложение принять специальный закон о разграничении полномочий между субъектами федерации и аппаратом федеральных округов – указывает на все более обнаруживающую себя тенденцию к возврату к более привычным для России формам централизованной модели управления и усилению бюрократизации политической системы [15].

Полномочия же полпредов часто выходят за рамки координирующих функций и все более включают функции реальной исполнительной власти. Если эта власть будет включать также известный контроль над силовыми структурами, то она приобретет всеобъемлющий характер. Сама правовая неопределенность функций полномочных представителей способствует не сокращению, но расширению их властных полномочий. С другой стороны, отсутствие системы социального и правового контроля над новым институтом усиливает скрытые возможности «окружного» сепаратизма или абсолютизации своих статусно-позиционных преференций в ущерб региональным властям. В средствах массовой информации уже неоднократно фиксировались протесты губернаторов (М. Прусак, Р. Аушев и др.) на действия полпредов, особенно в связи с их вмешательством в региональные избирательные кампании.

В целом, исследователи приходят к единодушному выводу, что смысл института полпредов в новой интерпретации состоит в рассмотрении его прежде всего как инструмента кризисного управления. Будучи порождением общего стремления государства к интеграции и обладая исключительно большими полномочиями, он может эффективно работать лишь в условиях жесткой вертикальной централизации. Осуществление же этой централизации происходит через нейтрализацию всех других властных центров (прежде всего регионального уровня).

Парадоксальность ситуации для современного политического процесса в России заключается в совмещении фразеологии гражданского общества с сохранением правосознания вотчинного понимания природы государства. Взгляд на государство как на свою «вотчину» был особенно характерен для российской политической культуры и государственной политики. Так, в частности, московские государи рассматривали собирание земель вокруг Москвы прежде всего как расширение своего удела, своей вотчины. В еще большей степени «вотчинная» практика была характерна для советской политической системы. Тотальное отчуждение народа от собственности путем полного ее огосударствления создавало уникальную ситуацию, которая ставила личность в полную зависимость от деспотической власти государства, подчиняя интересы общества и личности государственному сверхинтересу. При такой системе вся полнота власти оказывалась в руках чиновников административно-бюрократического аппарата, распоряжающегося ключами от общественного имущества, монополизирующего управление и распоряжение национальным богатством и доходом.

Создание данного института является констатацией жесткой социальной и политической реальности – а именно укрепления власти (привычными для нее средствами) в условиях отсутствия гражданского общества и развитых социальных и правовых институтов. Эта система по определению не имеет внутренних пружин развития и поэтому неизбежно тяготеет к бюрократизации. Альтернативой данной тенденции может стать только развитие гражданского общества и адекватной ему политической системы.

Таким образом, обобщая рассмотрение сложной политической реальности современной России с точки зрения политической конфликтологаи, следует сказать: вопрос о субъектах экономических и политических реформ сегодня снова открыт: с кем и во имя чего Путин сделает выбор, и совпадет ли он с национальными и историческими интересами России? Думается, главный выбор России еще впереди и он будет стремительно происходить на наших глазах.


Л.И. Никовская Онтология политических конфликтов в современной России // Современная конфликтология в контексте культуры мира. Москва, 2001. СС. 92-101 СС.102-114



1. Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996. С. 17.

2. Шелохаев В.В. Модернизация как теоретико-методологическая проблема. В сб.: Куда идет Россия? Кризис институциональных систем. М.: Голос, 1999. С. 30.

3. Журавлев В.В. Россия XX века: тип, этапы и механизмы модернизации. В сб.: Россия в условиях трансформаций. Историко-политологический семинар. М.: ФРПЦ, 2001. Вып. 7. С. 4-49.

4. К. Bracher Die totalitare Erfahrungen. Mimchen, Zurich, 1987. P. 264.

5. Бабочкин, Т. Раманенкона. Призрак Бонапарта // НГ. 1 .06.2000; Л. Поляков. Либеральный консерватор // НГ. 2.02.2000; С. Рыбас. Петр Столыпин как зеркало для Вл. Пугана // НГ. 22.02.2001; Л. Н. Медушевский. Русский бонапартизм Россия в условиях трансформаций. М.: ФРПЦ, 2001. Вып. 9 и др.

6. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., Прогресс, 1993. С. 295.

7. Масловский М.Б, Политическая социология бюрократии. С. 33.

8. Вебер М. Избранные произведения. С. 570.

9. Пихоя Р.Г. От номенклатуры к олигархии. Функционально-социальная группа на пути к сословию. В сб.: Куда идет Россия? Власть, общество, личность. М., 2000. С. 81

10. Гаман-Голутвина О. В. Бюрократия или олигархия. Там же. С. 165

11. Там же. С. 166.

12. Доклад фонда «Реформа». Проблема субъектности российской политики. НГ, 19.02.1998.

13. Гаман-Голутвина О.В. Взаимодействие политических и экономических элит в России: историческая ретроспектива и современное состояние. В сб.: Россия в условиях трансформаций. М.: ФРПЦ, 2001. Вып. 10. С. 67-83.

14. Татарстан не собирается отказываться от суверенитета // НГ. 26.03.01.

15. Л. Андрусенко. Карьерное самоубийство или четкий план? // НГ. 29.06.01.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Соотношение политического режима с сущностью, содержанием и формой государства
Понятие тоталитаризма
К.П. Победоносцев как державный идеолог
Государственный режим
Общее понятие консерватизма в западноевропейской интерпретации
Вернуться к списку публикаций