2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяПолитология — Онтология политических конфликтов в современной России



Онтология политических конфликтов в современной России


Россия –одна из тех стран, которой достаточно болезненно дается достижение общности базовых интересов, легитимности национальной политической системы. Во многом это связано с сущностью того политического режима, который направляет и определяет характер социально-политических трансформаций, и тех сил, взаимодействие которых на политическом поле предопределяет конструктивный или дисфункциональный тип поиска консенсуса и согласия с нацией. Не секрет, что тот вариант модернизации, который получил название догоняющей, направляемый рукой элиты, стоящей во главе модернизационного процесса, часто наталкивается на сопротивление общества, обостряет конфликты, хотя в дальнейшем ход развития нередко заставляет наиболее дальновидную часть элиты прилагать усилия для продвижения к примирению, при котором стороны стихийно стремятся получить взаимные гарантии обеспечения интересов друг друга во имя сохранения стабильности и предотвращения хаоса в стране.

Путину досталась Россия, уставшая от кланово-олигархической вольницы, со слабой управляемостью, умеренным региональным сепаратизмом, выразившимся в отсутствии единого государственно-правового поля, ослабленной вертикалью власти, большей частью фрагментированной и раздробленной, вялой внешней политикой и, самое главное, – социально расколотая и деградирующая. Сегодня наша страна – наряду с Киргизией – занимает одно из первых мест в мире по показателям социального неравенства – соотношению уровней доходов бедного и богатого населения. По данным Всемирного банка, в России сегодня 40 % населения живет за чертой бедности, тратя на себя в день менее двух долларов. Страна переживает сейчас стремительную социальную поляризацию, ведущую к вызреванию классического классового конфликта. Резкая дифференциация населения, при которой большинство принадлежит к низшему нищему слою, препятствует процессам формирования групповых интересов и консолидации их в различные политические институты и общности для реализации этих интересов. Вместе с тем, российский вариант либеральной модернизации способствует зарождению и укреплению бюрократического капитала как основной формы коммерциализации отечественной экономики.

Что удалось сделать Путину в плане снижения возникших социальных напряжений за год после президентских выборов (март 2000 г.)? Укреплена российская государственность, консолидирована политическая власть, восстановлена вертикаль государственного администрирования. Если раньше 25 % всех законодательных актов субъектов Федерации находилось в противоречии с Конституцией России и с федеральным законодательством, то сейчас –2/3 из них уже приведены в соответствие с Конституцией РФ. Путин стремительно форсирует реформирование политической системы общества, справедливо полагая, что судьба дальнейших экономических и демократических реформ зависит главным образом только от политических решений и коренного пересмотра основ нашей политической системы. Для России предметом политического конфликта сегодня чаще всего выступают вопросы социально-экономического и политического устройства общества, организации государственного управления, проблемы механизмов принятия политических решений и – самое главное – проблемы субъекта политического действия, от имени которого выстраивается политическая и социальная конфигурация социума.

На основе укрепления государственности удалось создать предпосылки для экономического роста, которого не было за последние 15 лет – 8% рост ВВП и примерно 9% – рост промышленного производства. Однако в последнее время темпы экономического роста стали замедляться. Это обострило конфликтное противоборство между либерально-ориентированными представителями правящего класса и государственниками по поводу стратегии экономического развития.

Это, пожалуй, самый проблемный пункт нынешней политической ситуации в России – отсутствие экономической стратегии развития. До сих пор не прекращается острое противостояние по поводу моделей экономического реформирования России. Сторонники либерального подхода предполагают, что государство должно сделать основной акцент на институциональных преобразованиях и формировании рыночных институтов (разработке законодательства и правил регулирования, сокращении нерыночного сектора и теневой экономики), избирательно поддерживать социальную сферу и образование, но при этом отказаться от активной промышленной политики. Либеральные авторы исходят из той концептуальной предпосылки, что саморазвитие экономики при ограниченном государственном участии обязательно выведет ее на траекторию устойчивого роста.

Сторонники «дирижистской» модели отвергают тезис о возможности успешного саморазвития, поскольку российская экономика реагирует на рыночные сигналы совсем не так, как в теории. Соглашаясь с необходимостью институциональных преобразований и формирования рыночных институтов, они ставят во главу угла концентрацию государственных усилий на селективной промышленной, социальной и образовательной политике. Но это предполагает наличие политико-экономического проекта, приемлемого и привлекательного для подавляющего большинства российского общества.

До сих пор Путин лавировал между двумя этими линиями, не занимая определенной позиции, за что получал критику и справа, и слева. Но сейчас к реализации принята все-таки программа Г. Грефа, отстаивающая либеральный вариант развития (центристская, и более государственно-ориентированная программа В. Ишаева отставлена). Программа Г. Грефа подверглась очень существенной критике за то, что больше отвечает интересам все тех же крупных финансово-промышленных групп, эксплуатирующих природные и финансовые ресурсы общества. Ее основа – ускоренная приватизация и сокращение государственного бюджета, минимизация роли государственного регулирования, что неминуемо ведет к продолжению роста имущественного неравенства и социальной дефадации. В том же направлении, видимо, пойдет и реформирование крупнейшей естественной монополии – РАО ЕЭС, продавленное Чубайсом благодаря его мастерству аппаратной интриги. Показательным регионом, на котором была экспериментально «обкатана» эта модель радикально-рыночного «второго плана ГОЭРЛО», оказалось Приморье, в котором этой зимой замерзали более шестидесяти тысяч человек.

Но навязываемый сверху либерализм вступает в противоречие с интересами основной части российского населения, не стыкуется с основным программным тезисом Путина о том, что «Россия исчерпала свой лимит на политические и социально – экономические потрясения, катаклизмы, радикальные преобразования». К тому же в последние годы правления Ельцина, отмеченные нарастанием масштабов хаоса, развала и анархии, породили в обществе определенную усталость и апатию, вызвали ностальгию по советскому прошлому и в какой-то мере способствовали преодолению тотального нигилизма по отношению к социалистическому периоду нашей истории: общество вдруг оценило значимость наработанного промышленно-индустриального капитала, на котором и держится пока разваливающаяся Россия, завоевания социальной демократии и гарантии национальной безопасности. Так, согласно последним данным ВЦИОМ (декабрь 2000), 75 % опрошенных полагали, что эпоха Ельцина принесла России больше плохого, чем хорошего; 50 % убеждены, что было бы лучше, если бы все в стране оставалось бы так, как было до начала перестройки, что советская система власти была лучше по сравнению с нынешней; 57 % опрошенных указали на то, что независимость пошла во вред российскому обществу (как и другим республикам бывшего СССР). И, наконец, 75 % убеждены, что порядок для России важнее, чем демократия.

Таким образом, очевидно, что результаты деятельности по системной трансформации страны привели ее к откату назад, подтверждая вывод о том, что модернизация в виде вестернизации в корне ошибочна. Глубинный порок такого подхода к социальным новациям кроется в методологии догоняющего развития, когда «продвинутые, экономически процветающие и в политическом плане относительно стабильные нации Запада берутся за критерий», а история других народов, в том числе российского, рассматривается с позиций тех или иных отклонений от «магистрального» пути [1]. Такая абсолютизация западно-центристского подхода не обеспечивает органического заимствования прогрессивных элементов социального опыта и не создает готовности населения воспринимать навязываемые ему рецепты социального спасения.

Исходя из этого, можно согласиться с выводами многих отечественных историков-исследователей, что опыт России XX века показал: определенные достижения, связанные с реализацией модернизации догоняющего типа, рано или поздно приводили к новому витку все более существенного отката во всех сферах жизнедеятельности и жизнеобеспечения, а сама страна каждый раз оказывалась на обочине общемирового прогресса [2]. Таким образом, модель модернизации догоняющего типа, реализуемая на протяжении XX века тремя разными по своей природе политическими режимами, не оправдала себя и не была воспринята социальной средой. И до тех пор, пока не будет найден собственный национальный органический тип модернизации, Россия будет обречена на отставание и очередные системные кризисы, чреватые самыми серьезными и непредсказуемыми последствиями.

Следовательно, суть проблемы – в органичности и культуре заимствования, в естественности сочетания традиций и новаторства, в целесообразности перенимания иного опыта, другого исторического материала, – словом, в переходе к такому типу развития, когда непременным условием движения вперед становится постоянный диалог общества и государства, социума и власти, раскрепощение личности и гражданской самоорганизации общества. Только этот вариант исключит логически вытекающую из насильственного навязывания «сверху» десинхронизацию общества и власти, элиты и народа, ибо методы волюнтаристского социального экспериментирования «сверху» себя уже полностью дискредитировали к исходу века. Исходной предпосылкой и целеполаганием модернизации органического типа должна явиться личность, которая, в свою очередь, есть основа как гражданского общества, так и правового государства.

Абсолютизация догоняющего типа развития, идущего вразрез с ритмами и активностью собственно национального духа, с логикой раскрепощенной личноста и общества, неотвратимо вела к абсолютизации роли властной элиты, которая на протяжении всего XX века брала и продолжает брать на себя роль самодостаточных «вершителей прогресса»», традиционно придавая своей миссии сакральный, мессианский характер. Общество в этом смысле предстает как косная, пассивная и податливая материя. Парадокс ситуации состоял в том, что за модернизационными процессами всегда четко и прагматично стоят интересы, которые вводят все изменения в русло сохранения и укрепления политического режима, всевластия правящей страной бюрократии. '.С легкостью экспериментируя над обществом, властные элиты, вместе с тем, сами не желают трансформироваться, соглашаясь (и то весьма неохотно) лишь на косметические политические преобразования под мощным давлением «снизу».

Отказ от самотрансформации политической системы, обеспечивающей в основном власть элит, не раз приводил страну на грань национальной катастрофы, из которой затем приходилось выбираться с гигантскими потерями на протяжении десятилетий. Яркой иллюстрацией является опыт первого и особенно последнего десятилетий XX века. Окончание XX века прошло под знаком радикальной псевдолиберальной революции «сверху», которая создала такую систему властных отношений, которая вытеснила на периферию и личность, и общество. В результате произошла номенклатурная демодернизация, которая привела Россию к откату по всем без исключения параметрам: демократическому, экономическому, социальному, культурному, внешнеэкономическому, геостратегическому и т.д. Протекание демодернизационного процесса объективно привело к сужению объемов реальных прав и свобод личности, вынужденной вести каждодневную борьбу за элементарное физическое выживание, к ослаблению и свертыванию общественных структур и институтов [3].

Отказ от реального процесса демократизации, отсечение низового демократического движения от реформаторских усилий, вырождение политической демократии в «византийский автократический режим» актуализируют в нашем социально-политическом пространстве, согласно трем моделям политического конфликта К. фон Бейли, авторитарно-консервативную модель конфликта, противопоставляющую господствующие элиты и массы. В модернизирующемся обществе с запоздалым типом развития конфликт между элитой, определяющей цели и средства их достижения, и массой выражается в привилегированном положении тех, кто владеет централизованной властью в сочетании с методами абсолютного господства. С другой стороны, отчужденные от власти массы, выключенные из процессов гражданской самоорганизации, в условиях перманентного системного кризиса могут стихийно подвести к возможности плебисцитарной диктатуры.

Кризис вызывает стремление «пассивной» массы к новому времени, лучшему порядку, к более высокой легитимации. Ожидания в преодолении кризиса связываются с более твердым режимом, который идет на смену утратившим доверие властям и прежним правителям [4]. Именно на волне массовых ожиданий порядка и укрепления закона в стране, возрождения национальной государственности Путин пришел к власти и до сих пор сохраняет высокий рейтинг (на уровне 60 %), демонстрируя высокую прочность запаса ожиданий и доверия нынешнему Президенту. В таких условиях складывается весьма благоприятная почва для вождистско-плебисцитарной демократии, неминуемо ведущей к абсолютизации воли одного лица, пусть даже главного, что неизбежно ведет к усилению внесистемного политического режима, когда публичные институты и структуры политического процесса значат много меньше, чем скрытые фигуры вроде «фаворитов», «окружения», «преданных друзей».

Практически все аналитики согласны, что современный российский политический режим есть результат завершения демократической революции постсоветского периода. В то же время способы консолидации новой власти заставляют принять в расчет новую логику отношений общества и государства, роль бюрократии в осуществлении планируемых социальных изменений.

В последнее время среди исследователей-политологов, историков и социологов крепнет мнение, что ряд особенностей и тенденций путинского режима позволяет сравнить его с некоторыми проявлениями классического бонапартизма [5]. Эмпирически это верифицируется как «гибридная политика»: в экономической области пытаются восстановить в правах скомпрометированный радикал-либеральный курс с присущим ему игнорированием социальных аспектов; в политической – усилить властную вертикаль, не посягая, однако, на демократический антураж, сохранившийся с ельцинского времени; в идеологической – реанимировать советскую символику, вроде старого советского гимна и многих ценностей советского прошлого; в области внешней политики – сделать акцент на восстановлении державных позиций России, не обостряя при этом отношений с западными странами, прежде всего с Западной и Центральной Европой; в методах – лавировать, дистанцируясь и от левых, и от правых, демонстрируя отсутствие явной публичной позиции при активизации административно-бюрократических, закулисных, скрытых механизмов принятия решений. Таким образом, современный российский политический режим с очевидностью лавирует между силами старого порядка, жаждущими реванша, и силами, выступающими за модернизацию по либеральному образцу. Начавшаяся фактическая перестройка основного законодательства и высших институтов власти идут в том же направлении. Цель реформ очевидна: найти приемлемый исторический синтез старого и нового, революции и контрреволюции, модернизации и консерватизма. Для этого стремятся создать национальное авторитарное государство, новую политическую элиту, ориентированную на интересы власти.

По своей социально-политической сути бонапартизм (в той или иной исторической форме) выступает как завершающая фаза крупных исторических циклов, связанных, как правило, с радикальными социальными изменениями. Сущность бонапартизма состоит в том, что он позволяет совместить демократическую легитимность (в виде всеобщего избирательного права) и возможности для исполнительной власти активно вмешиваться в процесс модернизации общества. В условиях расколотого общества данный тип политического режима становится системной реакцией на процесс социального распада.

Стремясь встать над враждующими партиями, выражающими и укрепляющими линии социального раскола, бонапартизм повсюду выступает как сторонник единства и ищет его источники в интегрирующих идеалах, символах, исторических прецедентах. Ими могут стать идеи национализма, патриотизма, религиозной аутентичности, но в равной мере социального прогресса, реформ, модернизации. На этой основе делается попытка радикального пересмотра существующего режима партий (с целью добиться господства одной из них – правительственной) и системы административного регулирования и управления. В условиях кризиса или угрозы государственного переворота приоритетное значение имеет опора на армию и силы госбезопасности, которые являются постоянными опорами режима.

Сложная социальная природа бонапартизма, сочетающего черты демократического и авторитарного режимов, породили разные версии его толкования – либеральную, революционную, реформистскую, но все без исключения версии отличает индифферентность масс, уставших от хаоса и дестабилизации, предпочитающих вследствие этого твердый режим и требующих восстановления порядка.

Складывающийся русский вариант бонапартизма нисколько не противоречит тенденции усиления бюрократизации российского государства, превращения государственной бюрократии в самостоятельную опору политического режима. В свое время еще Маркс в работе «18 брюмера Луи Бонапарта» в объяснении феномена бонапартизма столкнулся с определенными теоретическими трудностями. Установление режима личной власти, опиравшегося на мощный государственный аппарат, плохо согласовывалось с представлением о современном государстве как орудии классового господства буржуазии. Исполнительная власть с ее громадной бюрократической и военной организацией, как должен был признать Маркс, получила преобладание над основными социальными классами. И классик не мог не признать, описывая развертывающуюся перед его глазами ситуацию, частичную автономию государства по отношению к социальным классам [6].

Концепция бюрократии, выдвинутая Максом Вебером, имела одной из своих причин преодоление господствующего в современной ему науке консервативного направления (Г. Шмоллер), рассматривающего бюрократию как политически нейтральную силу, возвышающуюся над партийными и классовыми интересами. В отличие от классов и партий со своекорыстными устремлениями, бюрократия выражала, согласно этому взгляду, интересы общества в целом и была наделена особой политической мудростью [7]. Вебер же заявляет, что зачастую за фасадом официальной власти скрывается бесконтрольное правление бюрократии. Почему так происходит? Для чиновников характерна вера в то, что, благодаря своей специальной подготовке и компетентности, они обладают превосходством над публичными политиками (членами парламента, представителями общественности), лишь они одни понимают, в чем состоят истинные потребности государства. Но под видом интересов государства, отмечает исследователь, бюрократы во многих случаях отстаивают свои собственные интересы. Последние включают в себя прежде всего заинтересованность в уменьшении власти и значения парламента, а также других неподконтрольных бюрократии социальных сил и, напротив, – в расширении сферы влияния самого бюрократического аппарата. «Индивидуальный чиновник прежде всего разделяет общий интерес всех функционеров в сохранении аппарата и продолжении его рационального господства» [8].



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Общности и политика - социально-философские аспекты политизации
Понятие политического режима
О сущности российского государства
Понятие и истоки русского политического консерватизма
Власть как основа политической системы
Вернуться к списку публикаций