2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяПолитология — Класс, нация и общественная политика в русской революции 1917 года



Класс, нация и общественная политика в русской революции 1917 года


Тем не менее с самого начала двоевластие символизировало ту пропасть, которая разделила новую нацию на Россию собственников и Россию трудового народа. И даже в момент наибольшего национального единства существовали различные представления о нации. В своем первом заявлении, приветствующем Временное правительство, кадеты провозгласили: "Граждане, доверьтесь этой власти все до единого, соедините ваши усилия, дайте созданному Государственной думой правительству совершить великое дело освобождения России от врага внешнего и водворения в стране мира внутреннего, основанного на началах права, равенства и свободы... Да будут забыты в стране все различия партий, классов, сословий и национальностей. Да воспрянет в великом порыве единый русский народ и создаст условия мирного существования всех граждан" [14]. Кадеты рассматривали Февральскую революцию не как политическую, а как социальную революцию, целями которой были победа в войне и обеспечение парламентской политической системы, основанной на частной собственности. Их упор на ликвидацию социальных различий находился в соответствии с их стремлением представить свою партию выразительницей идей надклассовости и государственности. В отличие от кадетов, умеренные социалистические лидеры Исполнительного Комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов признавали существование социальных различий, не разделяя пристрастия кадетов к идее государственности. В их понимании нацией являлась революционная демократия, основанная на союзе классов, включавшем наряду с буржуазией мелкую буржуазию и рабочий класс, т.е. те классы, которые внесли свой вклад в падение царизма. "Российская демократия повергла в прах вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью полноправным членом и грозной силой в борьбе за наше общее освобождение. Наша победа есть великая победа всемирной свободы и демократии. Нет больше главного устоя мировой реакции и "жандарма Европы" [15]. Свою задачу они видели в сохранении единства революционной демократии с целью осуществления буржуазно-демократической революции. Именно это убеждение подтолкнуло Церетели поддержать идею вхождения в коалиционное правительство в начале мая.

Вопрос о войне и мире вскрыл и углубил различия между двумя концепциями нации. В теории Временное правительство одобрило мирную политику, предложенную Церетели и нашедшую отражение в обращении Петроградского Совета к народам всего мира от 14 мая, в котором защита революции связывалась с борьбой за мир. Эта политика, известная как революционное оборончество, требовала от правительства сделать все возможное для установления демократического мира, основанного на отказе от всех аннексий и контрибуций, подчеркивая при этом, что характер войны изменился в результате свержения самодержавия. Типичная формулировка этой идеи содержалась в статье А.Гуковского "Социализм, война и отечество", опубликованной в эсеровской газете "Дело народа": "Всякое вооруженное насилие и вторжение извне также возмущают совесть и честь социалиста, как внутренний гнет" [16]. Таким образом, несмотря на то, что риторика была глубоко интернациональна по своей сути, в основе политики революционного оборончества лежало горячее желание защитить Россию, воспринимаемую как революционную и демократическую нацию. Эта приверженность идеям обороны способствовала некоторому стиранию разногласий между интернационалистами и оборонцами в рядах социалистических партий умеренного толка. Необходимо отметить, тем не менее, что риторика нации, взятая на вооружение оборонцами, отличалась от риторики нации, используемой интернационалистами, имевшими большинство в Петроградском совете. 14 мая состоялось чрезвычайное заседание на Невском судостроительном заводе, на котором почетные ветераны русского рабочего движения Г.В. Плеханов, Вера Засулич и Лев Дейч призвали рабочих поддержать продолжение войны. Плеханов, отстаивая идею отечества, как принадлежащего трудовому народу, заявил: "Отечество, это та обширная земля, которую населяет трудящаяся масса русского народа. Если мы любим эту трудящуюся массу, мы любим свое отечество. А если мы любим свое отечество, мы должны защищать его" [17]. Политическая цель Плеханова подавить растущие сомнения в необходимости продолжения войны носила даже более консервативный характер, чем в рядах его соратников интернационалистов. Тем не менее его концепция нации была на самом деле более радикальной, чем их концепция революционной демократии, так как, несмотря на его меньшевистские убеждения, он использовал концепцию трудового народа, которая была центральной в дискурсе эсеров и которая, как мы позднее увидим, оказала решающее влияние на преобразование буржуазно-демократической революции в социалистическую.

Хорошо известно, что П.H. Милюков, министр иностранных дел, так и не принял политику революционного оборончества. Как лидер кадетов он был убежденным сторонником совместных действий союзников для продолжения войны до победного конца, до полного уничтожения германского милитаризма. Эта политика, без сомнения, имела широкую поддержку, особенно среди так называемых обывателей, представлявших собой неорганизованную и принципиально аполитичную прослойку общества. Во время демонстрации с участием инвалидов войны 16 апреля 1917 г. были выдвинуты, например, такие лозунги, как: "Кровь наша не должна быть пролита напрасно", "Ленин и компания обратно в Германию". Этот "ура-патриотизм", тем не менее, не был популярен среди рабочих и солдат. Насколько мы можем судить из принятых ими резолюций, политика революционного оборончества гораздо лучше соответствовала их настроению. Рабочие в особенности придерживались интернациональных убеждений, призывая своих братьев в других странах оказать давление на правительство с целью положить конец войне; они были идеалистами в своем желании установить мир на принципах, отвергающих империалистические интересы; и они уже начали подвергать сомнению приверженность Временного правительства мирной политике. В то же время под этим интернационализмом и горячим желанием мира скрывался настоящий патриотизм, готовность защитить так тяжело завоеванную свободу. Типична pезолюция рабочих харьковских объединенных мастерских Брауна, которая, несмотря на яростное осуждение войны, заявляла: "До тех пор, пока немецкая демократия не возьмет в свои руки власть, наша армия должна стальной стеной стоять перед вооруженным с головы до ног прусским милитаризмом, ибо победа прусского милитаризма есть гибель нашей свободы" [18].

Однако взаимоотношения между национальным и классовым самосознанием даже в лучшие времена революции находились в потенциальном конфликте. Общественная реакция на забастовки в начале марта с целью установления восьмичасового рабочего дня наглядно демонстрирует этот факт. Многие солдаты видели в этих забастовках проявление того, что рабочие были равнодушны к судьбам родины, к положению своих братьев на фронте и старались извлечь выгоду для себя, добиваясь сокращения рабочего дня. Это недоверие было использовано прессой различных направлений и в какой-то степени Временным правительством. 23 марта правительство обратилось к рабочим металлургических заводов Урала: "Рабочие, не оставьте беззащитными ваших братьев в окопах. Помогите им сохранить жизнь, отразить врага, обеспечить России свободу" [19]. Рабочие яростно отвергли эти заявления, обвинив "буржуазных" политиков и журналистов в намеренном желании разделить народ в их эгоистических классовых интересах. Резолюция общего собрания рабочих заводов "Лангенциппен" (Langenzippen) в Петрограде протестовала против обвинения буржуазной печати "в нежелании работать" и "непатриотичности" рабочих и заявляла о готовности трудиться "сколько бы ни понадобилось", но "для оборонительной войны, а не захватной" [20]. Рабочие модельных цехов Путиловского завода согласились, что, "если явится потребность, то выражаем желание работать сверхурочно впредь до слияния трудящегося народа всех стран" [21]. Из этих конфликтов становится очевидной сложность политических симпатий рабочих: с одной стороны, они не хотели предстать как ставящие классовые интересы над национальными, с другой - они были убеждены, что солдаты были введены в заблуждение буржуазией, которая стремилась разделить трудящихся для более легкого контроля над ними.

Впрочем, весной 1917 г. национальные чувства взяли верх над классовыми. Лучшим доказательством этому может служить неудача большевиков в обеспечении поддержки своей политики в войне. В.И. Ленин мог настаивать на том, что природа войны не изменилась, что она осталась империалистической войной, которая должна быть преобразована в гражданскую войну. Но эта точка зрения не отвечала настроениям большинства рабочих и солдат, что проявилось в отношении к тактике братания, отстаиваемой Лениным после возвращения в Россию. В стиле скорее утопическом, чем предательском Ленин утверждал: "Ясно, что братание есть путь к миру. Ясно, что этот путь идет не через капиталистические правительства, не в союзе в ними, а против них. Ясно, что этот путь развивает, укрепляет, упрочивает братское доверие между рабочими различных стран" [22]. 26 апреля М.В. Фрунзе был послан для организации братания на западном фронте. Но почти в то же самое время эта тактика была осуждена Петроградским советом на том основании, что "теперь солдаты защищают не царя и помещиков, а революцию". Совершенно очевидно, что, заняв эту позицию, они чувствовали поддержку громадного большинства солдат. Как было отмечено в резолюции Владимирского губернского съезда советов: "Съезд признает братание на фронте вредным для дела свободы и позорящим честь армии и революционного народа". Необходимо отметить, что в резолюции говорилось не о "чести православного воинства", а о чести революционной армии, для которой унизительно братание с армиями нереволюционными" [23]. Большевикам не оставалось ничего другого, как отказаться от политики братания.

Только благодаря провалу Июньской обороны, большевики получили общественную поддержку. Бессмысленное кровопролитие, наряду с недоверием к Временному правительству, вызвало еще более сильные нападки на войну со стороны рабочих и солдат. Это новое настроение нашло отражение в резолюции митинга рабочих и солдат Тифлисского гарнизона: "Единственным результатом этого наступления есть новые миллионы жертв, искалеченных и изуродованных, новые горы окровавленного человеческого мяса и новое торжество капиталистов и буржуазии" [24]. Этот акцент на связь войны с частными интересами капиталистов свидетельствовал не только о растущем влиянии большевистской политики, но и о повсеместном принятии классового языка нижними слоями общества, которые не ассоциировались с поддержкой ни одной политической партии. Этот язык определялся не столько четкими социальными терминами марксистской терминологии, сколько всеобъемлющим языком низов против верхов, солдат против офицеров, крестьян против помещиков, рабочих против работодателей. Он был часто используем в откровенно грубой форме. Борис Колоницкий показал, что термин "буржуи" не имел четкого классового смысла для городских масс и использовался как оскорбление против практически всех воображаемых классовых врагов [25]. Такие термины, как "буржуи" или "господа", означали отказ низших классов и далее мириться с их угнетенным положением, их решимость изменить существовавшие веками принципы распределения богатства и власти.

К концу лета 1917 г. растущая поляризация общества породила раздвоение политического языка. В то время как образованная и владеющая собственностью элита говорила на языке нации, трудящиеся массы употребляли воинственный язык класса. Так, в частности, кадеты использовали еще более экстравагантную риторику "нации на осадном положении". Столкнувшись с неорганизованными восстаниями и социальными беспорядками, они стали выискивать внутренних врагов и призывать к установлению порядка. Их риторика была проникнута такими терминами, как "измена", "трусость", "дезертирство", "предательство". Говоря о нации, они как бы намеренно использовали архаические идиомы в слабой надежде, что обращение к народной памяти поможет предотвратить истребление нации в результате германского наступления, а также размежевание общества в результате классового конфликта. "В дни великих национальных опасностей, когда на Руси казалось все потерянным, всегда спасал Россию глубокий здравый смысл ее народа. И триста лет тому назад, в годину внутренней разрухи и иноземного плена, пришли в Москву для спасения родины низинные люди. К ним из сердца России и на этот раз обращаем мы наш клич. Пусть, малодушные люди российской державы, рассеется поднятый врагами дьявольский туман, которым хотели ослепить ваши очи. Верните России возможность стать счастливой и великой и последними усилиями оправдать жертвы наших верных сынов России" [26]. Со своей стороны, большевики использовали такой же бескомпромиссный язык класса, отрицающий все призывы к национальному сознанию в пользу классовой борьбы и пролетарского интернационализма. Сейчас вряд ли можно всерьез отнестись к их утверждению, что Временное правительство намеренно саботировало войну с целью подавления революции. Газета иваново-вознесенских рабочих писала: "Увидев, что золотой дождь перестает литься в карманы, буржуазия пошла на предательские действия на фронте и саботаж в тылу, она мечтает о том, чтобы немецкими штыками подавить революцию" [27]. Таким образом, создается впечатление, что конфликты, раздиравшие общество, накалили политику до такой степени, что низы и верхи стали использовать язык, одинаково неприемлемый друг для друга. Тем не менее, на эмоциональном уровне трудно представить, как классовое самосознание могло полностью подменить национальное самосознание; и если посмотреть даже на риторику большевиков, становится очевидно, что отрицание языка нации не было столь категоричным, как кажется на первый взгляд. Лишь немногие большевики были способны последовать ленинской политике пораженчества до той черты, где они могли предстать предателями своей родины. Они отвергли утверждение о своей непатриотичности и настаивали, что именно они, а не те, кто говорит от лица всей нации, и являются истинными патриотами. Так, например, завоевание Риги немцами 21 августа 1917 г. было описано в газете иваново-вознесенских большевиков под заголовком "Буржуазия перестает любить отечество". "Недавний рижский прорыв, в ликвидации которого принимали деятельное участие сознательные пролетарские (большевистские) полки, легшие на поле брани, был вызван предательством верховного главнокомандующего Корнилова, задумавшего вину за это свалить на революцию, создать в массах настроение в свою пользу как "спаситель отечества" и привести страну к генеральской диктатуре" [28]. Так же яростно большевики отвергли утверждение, что это их агитация вызвала развал (дезорганизацию) армии. "Никогда мы не стремились дезорганизовывать фронт путем призыва к отступлению, к бегству. Солдаты, сознательно понимающие идеи революционной социал-демократии, не причастны к этому позору". Так же остро pабочие-большевики реагировали на обвинения в том, что они выступают за установление сепаратного мира с Германией [29].

Подобная болезненная реакция большевиков на обвинения в отсутствии патриотизма отражала тот факт, что, хотя формально политический дискурс мог быть поляризован между языком нации и языком класса, характер политических настроений в обществе определялся сложными переплетениями классового и национального сознания. Будучи приверженцами классовой политики, они в то же время понимали, что не могут позволить своим врагам овладеть монополией на такой влиятельный в эмоциональном отношении политический язык, как язык нации. Поэтому большевики не только оспаривали утверждение элиты об отсутствии патриотизма, но и пытались выдвинуть альтернативное понимание концепции национального государства. Преследуя эту цель, они использовали такие народнические идиомы, как "трудовой народ" или "трудящиеся", которые являлись составляющими элементами древнего представления о русском народе, всегда находившегося в оппозиции к концепции официальной России. Так, в глубине народной культуры существовало понимание "истинной нации", как сообщества трудящихся, то есть тех, кто своим потом и кровью производит национальные богатства. Исходя из логики этой концепции, претензия всех тех, кто не трудится, быть членом нации, выглядела по меньшей мере необоснованной. Это было тонко подмечено офицером-дворянином, написавшем о солдатах под его командованием: "Между нами и ими пропасть, которую нельзя перешагнуть. Как бы они не относились лично к отдельным офицерам, мы остаемся в их глазах барами. Когда мы говорим о народе, мы разумеем нацию, когда они говорят о нем, то разумеют демократические низы. В их глазах произошла не политическая, а социальная революция, от которой мы, по их мнению, проиграли, а они выиграли" [30]. В этом народническом понимании русской идеи только рабочие, крестьяне и солдаты могли претендовать на роль выразителей национальных интересов. Само собой разумеется, согласно этому пониманию, верхи представляли собой частный интерес, и их стремление говорить от лица нации было продиктовано лишь эгоистическими интересами. Как писал рабочий Л. Рыжик в газете "Донецкий пролетариат": "Их теперешний патриотизм заключается в травле крестьян, рабочих и солдат. Никогда вам не удастся рассорить трех братьев кровных, родственных друг другу телом и духом. Помните, что русский солдат, рабочий и крестьянин - это подлинная Россия" [31]. И хотя эта концепция очевидно расходилась с марксисткой теорией, она могла быть трансформирована в более "чистый" классовый язык. Как заявили рабочие Военно-подковного завода в Петрограде: "Только беднейшие классы населения с пролетариатом во главе могут решительно подавлять алчные аппетиты хищников мирового капитализма, вывести исстрадавшуюся страну на широкую дорогу, дать мир, хлеб, свободу и освободить человечество от уз капиталистического рабства" [32]. Таким образом, большевики оказались способными взять за основу традиционную концепцию национальной идеи, которая базировалась на двойственном понимании термина "народ", как "нации" и как "простых людей". Этот термин послужил мощным связующим звеном между классовым и национальным сознанием в процессе радикализации общественно-политических настроений. Представление о том, что истинная нация - это трудящийся народ, сыграло огромную роль в завоевании общественной поддержки большевиками и эсерами в конце 1917 г. Таким образом, нам не следует преувеличивать степень торжества классового сознания над национальным в 1917 г., даже в наиболее воинствующей риторике класса можно было услышать отголосок этой народнической версии национальной идеи. Когда рабочие и солдаты поддержали большевиков в их стремлении установить советский режим, они пошли на это, искренне веря, что в этом заключается спасение России.

В заключение я не намерен утверждать, что П.Б. Струве заблуждался, полагая, что классовое самосознание восторжествовало над национальным. Было бы нелепым ставить под сомнение центральное значение классовой борьбы в политике 1917 г. Начиная с 1915 г. национальное и классовое самосознания стали все больше расходиться в противоположных направлениях, хотя Февральская революция на короткое время и приостановила этот процесс.

К лету 1917 г. политика поляризовалась между языком нации, используемым в основном привилегированными и образованными слоями общества, и языком класса, используемым угнетенными классами. В этом смысле Струве был прав. Тем не менее я стремился показать, что под формальным дискурсом политики классовое и национальное самосознания не могут рассматриваться как взаимоисключающие; их соотношение может принимать различные формы. Я подошел к политической риторике более серьезно, чем многие историки революции 1917 года, для того, чтобы показать, что в период с февраля по октябрь, в соответствии с меняющейся политической конъюнктурой, существовал широкий спектр различных комбинаций между классовым и национальным сознанием как в рядах политических партий, так и между отдельными классами. И последнее. Я намеренно рассматриваю политику 1917 г. с точки зрения длительной перспективы. Во многих дискуссиях о русской идее, имевших место после падения коммунизма, иногда утверждалось, что национальное самосознание всегда было слабым в России и что классовое сознание стало своего рода компенсацией этому. Я попытался косвенным образом оспорить эту точку зрения. Национальное сознание было прочнее, а классовое сознание не настолько ярко выраженным в позднеимперской России, как это предполагают многие историки. Хотя я не думаю, что можно объяснить торжество классового сознания над национальным без соответствующего изучения политической культуры, формировавшейся в России на протяжении многих веков, я все же считаю нужным признать важность кратковременных факторов, относящихся непосредственно к первой мировой войне и к политической ситуации в 1917 г. Очевидный решительный отказ от национальной идеи был моментальной реакцией на неспособность Временного Правительства положить конец войне. Классовое самосознание, мобилизованное политикой большевиков, оказалось эфемерным и неспособным продержаться в течение зимы 1917-1918 гг., в то время как национальное самосознание оказалось на поверку гораздо более устойчивым.


С. Смит


[1] Струве П.В. Исторический смысл русской революции и национальные задачи. // Из глубины: Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 235.

[2] В. Аnderson. Imagined Communities: Reflections on Origins of Nationalism. London, 1983. P. 15.

[3] Муравьев В.Н. Национальная идея // Из глубины: Сборник статей о русской революции. М., 1990.

[4] Славянский А. Русская интеллигенция и национальный вопрос // Арсеньев К. и др. Интеллигенция в России. СПб., 1910. С. 232-233.

[5] R. Рipes. Тhе Russian Revolution. New-York, 1990. P. 203.

[6] Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1957. Т. 12. С. 55.

[7] Шаповалов А.И. По дороге к марксизму. М., 1924. С. 14.

[8] Цит по: Tim McDaniel. Autocracy, Capitalism and Revolution in Russia. Berkley, 1988. P. 198.

[9] Шаповалов A.И. Указ. соч. С. 14.

[10] R. Zelnik ed. and trans. A Radical Worker in Tsarist Russia. The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov. Stanford, 1986. P.90.

[11] Фролов А. Пробуждение. Киев, 1923. С. 199.

[12] Hubertus F. Jahn. "For Tsar and Fatherland? Russian Popular Culture and the First World War" in Stephen P. Frank and Mark D. Steinberg. Cultures in Flux. Princeton, 1994. P. 131-146.

[13] Копейка. 1917. 4 марта.

[14] Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 420.

[15] Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году: Документы и мaтериалы. Л., 1991. С. 323.

[16] Цит. по: Шишкин В.Ф. Великий Октябрь и пролетарская мораль. М., 1976. С. 42.

[17] Единство. 1917. 17 мая.

[18] Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 466.

[19] Экономическое положение в России накануне Великой Октябрьской революции. М., 1957. Т. 1. С. 544.

[20] Дело народа. 1917. 30 марта.

[21] Единство. 1917. 3, 31 марта.

[22] Ленин В.И. Полное собраниe сочинений. М., 1962. Т. 31. С.459-460.

[23] Шишкин В.Ф. Указ. соч. С. 53.

[24] Там же. С. 55.

[25] Boris I. Kolonitskii. Antibourgeois Propaganda and Anti-"Burzhwi)" Consciousness in 1917. Russian Review, vol. 53. 1994. P. 183-196.

[26] Революционное движение в России в августе 1917 года. М., 1959. С. 362.

[27] Шишкин В.Ф. Указ. соч. С. 51.

[28] Революционное движение в России в августе 1917 года. С. 103.

[29] Звезда. 1917. 16 июля.

[30] Из офицерских писем // Красный архив. 1932. N 50-51. С.200.

[31] Цит. по: Шишкин В.Ф. Указ. соч. С. 48.

[32] Революционное движение в России в августе 1917 года. С. 407.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Методические проблемы изучения структуры и динамики общественного самосознания
К.П. Победоносцев как державный идеолог
Государство в политическом учении Ницше
Жажда идеологии
Гражданское общество как политический феномен
Вернуться к списку публикаций