2012-03-18 16:14:35
ГлавнаяПолитология — К.Н. Леонтьев и идея русской империи



К.Н. Леонтьев и идея русской империи


Таким образом, в вопросах о структуре государственной системы Леонтьев полностью отворачивается от славянофилов и солидаризируется с представителями государственно-охранительного консерватизма. С другой стороны, он замечает у «государственников» другой минус - излишний прагматизм, отсутствие широкого историософского кругозора, глубокого проникновения в культурные начала России. Чем как раз были сильны славянофилы. Официальный Петербург поступал правильно, желая «подморозить» Россию, но заморозка не могла служить всеисцеляющим средством, она лишь способна отсрочить кризис. На восстановление же внутренней идеи русской государственности у охранителей сил не хватало.

Понимание своего народа через идею русской империи, Леонтьев начинает с осознания корней византизма на русской земле. «Перенесенный на русскую почву, византизм встретил не то, что он походил на берегах Средиземного моря, не пленена, усталые от долгой образованности, не страны, склоненные у моря и открытое всяким враждебным набегам ... Нет! Он нашел страну дикую, новую, едва доступную, обширную, он встретил народ простой, свежий почти не испытавший, простодушный, прямой в своих верованиях». Вместо избирательного, подвижного диктатора в византизме царила одна отвлеченная юридическая идея. На Руси эта идея обрела себе плоть и кровь в царских родах, священных для народа. Родовое чувство нашло себя главное выражения в монархизме. «Имея сначала вотчинный (родовой) характер, наше государство этим самым развилось впоследствии так, что родовое чувство общества у нас приняло государственное направление. Государство у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой семьи» - писал Леонтьев.

Отыскивая корни многовековой монархической преданности русского народа, Леонтьев находит их в рассуждениях о семье. «Я, признаться, не понимаю тех, которые говорят о семейственности нашего народа. Я видел довольно много разных народов на свете и везде: в Крыму, в Малороссии, в Турции, в Австрии, в Германии я встретил тоже. Я нашел, что все почти иностранные народы гораздо семейственнее нас, великороссов». Признавая, что христианский идеал семьи выше мусульманского, Леонтьев указывает на примеры художественной литература. Сравнивая семейные сцены Диккенса и Вальтера Скотта, с одной стороны и Толстого и Тургенева - с другой, он делает выбор не в пользу последних. «Я знаю, что многим высоконравственным и благородным людям больно слушать подобные вещи; я знаю, что сознавать это правдой тяжело. Но разве мы поможем злу, скрывая его от себя и других?... Уверять самих себя, что мы семейственны, потому только, что попадаются и у нас согласные, строго нравственные по убеждению семьи, это было бы то же, что уверять: «Мы очень феодальны в общественной организации, потому что и у нас есть древние княжеские и боярские многовековые рода». Леонтьев делает интересный вывод: «Итак, родовое чувство выразилось у нас в семье слабее, чем у многих других: всю силу нашего родового чувства история перенесла на государственную власть, на монархию, царизм».

Именно в монархии видит он силу Руси. «У нас родовой наследственный царизм был так крепок, что и аристократическое начало приняло под его началом несравненно более государственный характер». Бояре гордились царской службой своих отцов и дедов, а не древностью рода. Усилия царей рода Романовых и самые редкие преобразования Петра изменили лишь частности, сущность не могла быть изменена.

Казалось бы, ранги, введенные Петром, демократизировали дворянство в принципе. Всякий свободный человек мог достичь чинов, служа царю. Но на деле вышло иначе. Дворянство этим больше выделилось из народа, фактически аристократизировалось, особенно в высших слоях. Петр утвердил еще сильнее крепостничество. Дворянство, поставленное между активным влиянием царизма и пассивным влиянием подвластных крестьянских миров, начало «расти умом и властью», несмотря на подчинение царизму. Осталось только явиться Екатерине II, что бы обнаружить и досуг, и вкус, и умственное творчество. «Деспотизм Петра, - пишет Леонтьев, - был прогрессивный и аристократический. Либерализм Екатерины имел решительно тот же характер. Она вела Россию к цвету, к творчеству и росту».

Леонтьев анализирует характер расслоения и «уравнения» общества в условиях монархии. «Самодержавие Петра расслоило крепче прежнего Россию, приготовило более прежнего аристократические, разнообразные по содержанию эпохи Екатерины и Александра I». С течением времени малородовое, непрочное дворянство, отжившее свой век, утратило свое Исключительное положение, которое могло бы, сохраняясь, привести к насильственному разгрому снизу. Аристократическая роль дворянства кончилась не столько пониманием его собственных прав и вольностей другим. Неизбежное «уравнение» все-таки совершилось, но имело естественный характер». Мирное совершение этого уравнения произошло от силы и прочности нашего родового наследственного царизма, от того прекрасного, так сказать, исторического воспитания, которое он нам дал; ибо в созидании его соединились три могущественных начала: римский кесаризм, христианская дисциплина (учение покорности властям) и сосредоточившими всю силу свою на царском роде родовое начало».

Анализируя исторические вехи России, Леонтьев утверждает, что даже все почти большие бунты никогда не имели ни протестантского, ни либерального характера. Напротив, они несли на себе своеобразную печать лжелегитимизма, то есть того родового и религиозного монархического начала, которое создало все наше государственное величие.

Бунт Стеньки Разина не устоял, как только его люди убедились, что государь не согласен с их атаманом. К тому же Разин постоянно старался показать, что он воюет не против царской крови, а только против бояр и согласного с ним духовенства.

Пугачев был умнее. Он обманул народ, воспользовавшись тем же великорусским легитимизмом. «Монархические начало, - заключает К. Леонтьев, - является у нас единственным организующим началом, главным орудием дисциплины и это то самое начало служит знамением бунтам. Леонтьев не видит в этом факте ничего неестественного. «Если какое ни будь начало так сильно, как у нас монархическое, если это начало так глубоко проникает всю национальную жизнь, то понятно, что оно должно, так же сказать, разнообразно извиваться, изворачиваться и даже извращаться иногда, под влиянием разнородных и переходящих условий.

Огромное значение для функционирования империи, по мнению Леонтьева, имеет Церковь. «Что такое семьи без религии? Что такое христианство в России без православия?». Автор считает, что на Руси утвердился двойственный характер византизма: «Церковь и родовое самодержавие. «Поляки были в Москве; царя или вовсе не было, или явилось несколько самозванцев в разных местах один за другим. Войска были везде разбиты. Бояре изменяли, колебались или были бессильны и безмолвны; сельских общинах царствовал глубокий раздор. Но стоило только поляку войти в шапке в церковь или оказать малейшее неуважение к православию, как немедленно распылялся русский патриотизм до страсти».

Церковное чувство и покорность властям спасли Россию в 1812 году. Известно, что многие крестьяне грабили помещичьи усадьбы, бунтовали против дворян, брали от французов деньги. Но как только люди увидели, что французы обдирают иконы и ставят в храмах лошадей; народ ожесточился и война приобрела совершенно другой характер.

К тому же и второстепенные власти в то время умели, не задумываясь, обуздывать неразумные увлечения.

«А чему же служили эти власти, как не тому же царизму? Чем эти низшие власти были воспитаны и выдержаны, как не долгой иерархической дисциплиной этой полувизантийской Руси?», - пишет он.

Аналогично тому, как русские бунты, по его мнению носили легитимистский характер, так Леонтьев говорит о том, что даже великорусский раскол носит на себе печать глубокого византизма. «За мнимую порчу этого византийского православия осердилась часть народа на Церковь и правительство, за новшества, за прогресс. Раскольники наши считают себя более византийцами, чем членов господствующей Церкви. И, сверх того, раскольники не признают за собой права политического бунта».

«Одним словом - заключает К. Леонтьев - с какой бы стороны мы не взглянули на великорусскую жизнь и государство, мы увидим, что византизм, то есть церковь и царь, прямо или косвенно, но во всяком случае глубоко проникают в самые недра нашего общественного организма. Сила наша, дисциплина, история просвещения поэзии, одним словом, все живое у нас сопряжено органически с родовой монархией нашей, освященной православием, которого мы естественные наследники и представители во вселенной».

Радикализм, готовый к переустройству всего и вся, имел в лице Константина Леонтьева противника сильного и беспощадного. Какой духовной независимостью надо было обладать, с какой зоркостью предвидеть будущее, чтобы сказать столетие назад такие вещие слова о русских революционерах, в те же годы еще только-только открывавших «социалистический идеал»: «Необходимо всегда иметь в виду тот крайний идеал, который существует в обществах; ибо люди непременно захотят испытать его. Необходимо помнить, что нововводители рано или поздно, всегда торжествует, хотя и не совсем в том смысле, которого они сознательно искали. Положительная сторона их идеала часто остается воздушным замком, но их деятельность разрушительная, ниспровергающая прежнее, к несчастью, слишком часто бывает практична, достигает отрицательной цели».

Слова Леонтьева, к сожалению, полностью подтвердились. Положительный идеал остался для нас «Воздушным замком», а «деятельность разрушительная» строителей «светлого будущего» оказалась столь «практичной», что оставила великую страну у разбитого корыта. «XIX век подходит к концу своему, - размышлял Леонтьев, - Без малого сто лет тому назад, в 1789 году, было объявлено, что все люди должны быть равны. Опыт столетий доказал везде, что это неправда что они не должны быть равны или равно поставлены, и что благодентства никакого не будет. А назревает что-то новое, по мысли, отдыхающему всему враждебное, хотя из него же органически потекшим. Ясно, что это новое ни либерально, ни эгалитарно быть не может».

В своих оценках явлений русской жизни. Леонтьев был настолько независим и «недипломатичен», что это порождало постоянные неудобства в общении с ними не только западников, но даже и славянофилов.

«Западники отталкивают его с отвращением, - писал В.В. Розанов, - славянофилы страшатся принять его в свои ряды - положение единственное, оригинально, указывающее уже самой необычностью своей на крупной самобытный ум, на великую силу, место которой в литературе и истории нашей не определено».

Итог своей деятельности Леонтьев определил сам, в одном из писем своему преданному ученику - И. Фуделю, он пишет: «Оба мы с Соловьевым вышли из славянофильства, но он отвернувшись от культурно-национальных интересов... диалектически пришел в Рим... я пришел к другому, - к чему?...

1) Государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно. Вообще сурово, иногда до свирепости.

2) Церковь должна быть независимее нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчить государственность, а не наоборот.

3) Быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада, единстве (или совсем, например, не танцевать, а молиться Богу, а если танцевать - то по-своему, выдумать или развить народное до изящной утонченности и т.п.)

4) Законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее одно уравновесит другое.

5) Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе».


Байгушкин Алексей Иванович



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Демократические ценности, принципы и воспитание гражданина
Правовой режим
Западный консерватизм сегодня (неоконсерватизм)
Синэргетическая модель динамики политического сознания
Новый этап российской трансформации сквозь призму политической конфликтологии
Вернуться к списку публикаций