2012-03-18 16:14:35
ГлавнаяПолитология — К.Н. Леонтьев и идея русской империи



К.Н. Леонтьев и идея русской империи


Действительная история всей русской культуры во многом история потерь и попыток вернуть утерянное. К этому «утерянному», но сегодня вновь обретенному, несомненно относится и жизнь и судьба не узнанного гения Константина Николаевича Леонтьева - философа, славянофила, автора интереснейших идей.

К.Н. Леонтьев родился 12 (25) ноября 1831 года в семье небогатого помещика в имении Кудиново Калужской губернии, недалеко от Оптиной Пустыни. После окончания Ришельевского лицея в Ярославле он поступает в Московский университет на медицинский факультет. Страстно желая участвовать в Крымской кампании 1853 года, он досрочно добивается звания военного лекаря и уезжает на фронт. После Крымской кампании Константин Леонтьев несколько лет работает сельским и домашним врачом в одном из имений Нижегородской губернии. В дальнейшем он становится чиновником Азиатского департамента Министерства иностранных дел, в качестве российского консула отправляется в Турцию. Десятилетие (1863 - 1873), проведенное Леонтьевым в Турции, было решающим в формировании его взглядов на Россию, на ее место в мировом сообществе.

Сперва К. Леонтьев был секретарем при русском консульстве на острове Крит, но летом 1864 г. вынужден был покинуть остров из-за ссоры с французским консулом. На оскорбительный отзыв о России консула Дерше Леонтьев ответил ударом хлыста. Поступок явно не дипломатический, но достаточно хорошо характеризующий его как человека и гражданина.

Находясь в должности консула в Салониках, Леонтьев летом 1871 году внезапно тяжко заболел. За спасением он обратился к Богу, твердо решив, что пострижется в монахи, если останется в живых. Обещание свое он постарался выполнить сразу же по выздоровлению, и, уйдя с консульской должности, поселился на Афоне.

Целый год провел он среди монахов Пантелеймонова монастыря, но добиться пострижения не смог.

Вернувшись в Россию в 1873 году, Константин Леонтьев поселяется в своем имении Кудиново. Однако, его деревенское уединение продолжается недолго. Он, начавший свою литературную деятельность еще до Балкан, с головой погружается в острую политическую борьбу вокруг «балканского вопроса», пишет статьи, очерки о южных славянах, о греках и турках. Передовые статьи в газете «Варшавский дневник», написанное в 1880 году, составляют важную часть публицистического наследия Леонтьева. В них с заостренной полемичностью он высказался по злободневным вопросам русской жизни, обнародовал многие из самого сокровенного.

Именно передовые статьи «Варшавского дневника были отнесены к «голосу крайней», а их автор был причислен к «охранителям» и «проповедниками палки». Полемика вокруг взглядов К. Леонтьева разгоралась все ярче, но жизненная и творческая дорога самого публициста подходила уже к концу. В1887 году он окончательно выходит в отставку и поселяется отшельником в Оптиной Пустыни.

23 августа 1891 года К.Н Леонтьева наконец-то добился того, чего добивался целых два десятилетия. В Предтечевом скиту Оптиной Пустыни он принял тайный постриг под именем Климента. Благословивший его на это старец Амвросский поставил, однако, условие: покинуть навсегда Оптину Пустынь, переселившись в Троице-Сергиеву Лавру. Через 2,5 месяца, 12 ноября 1891 года, Константин Леонтьев скончался в Троице-Сергиевой лавре в возрасте 60 лет.

В 1871 году в культурном мире России происходит событие, которое не сразу было оценено общественностью (вернее оценено, но более в негативном плане). В свет вышла книга выдающегося русского ученого социолога, идеолога почвенничества - Н.Я. Данилевского - «Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Романо-Германскому».

Идеи Данилевского оказали существенное влияние на Константина Николаевича Леонтьева. Как он сам проясняет один из этапов становления своего мировоззрения в 1870 г., т.е. поры литературной зрелости и кануна духовного переворота, в работе «Восток, Россия и славянство»: «Я находился под влиянием книги Данилевского «Россия и Европа». С учением Хомякова и И.С. Аксакова я был уже давно знаком в общих чертах, и оно «говорило», так сказать сильно моему русскому сердцу. Но я отчасти видел, отчасти только чувствовал в нем что-то такое, что внушало недоверие. Оно казалось мне и тогда уже слишком эгалитарно-либеральным для того, чтобы достаточно отделять нас (русских) от новейшего Запада».

Являвшаяся одной из ключевых проблем философии К. Леонтьева тема прогресса, и связанного с ним судеб культуры, занимала все его зрелые годы. Даже в пору его нравственно-религиозного кризиса, т.е. в 1871 г., он впервые отчетливо обдумывал гипотезу триединого процесса и вторичного упрощения - едва ли не сердцевину своей философии истории, которая проистекает из учения Данилевского, где отношение к прогрессу играет ключевую роль.

Буржуазность и утилитаризм отпугивали К. Леонтьева всюду, где бы они не проявлялись, на Востоке или на Западе. Таким образом можно выделить один из ключевых вопросов леонтьевского мировоззрения - Какого прогресса следует презирать и страшиться?

Эгалитарный прогресс - словосочетание, сотни раз повторяемое К. Леонтьевым, - это прогресс уравнительный, смешивающий многоцветие жизни в монотонности, однообразии, усредненности существования, вкусов, потребностей. Здесь прорисовывается прообраз как капиталистического, так и социалистического путей развития культур, породивших в частности феномены так называемой массовой культуры, по сути своей - антикультуры, кассетной, стандартизованной культуры. По словам Н.А. Бердяева - он задолго до Шпенглера понял роковой переход «культуры» в «цивилизацию».

Леонтьев многое принял из учения Данилевского и прежде всего, его концепцию о культурно-исторических типах. Но он не повторяет и не продолжает это учение, а лишь перенимает его общий историософский дух - отрицание прямолинейности развития исторического процесса и концентрацию внимания на отдельных пространственно-временным образом локализованных социальных организмах.

В отличие от Данилевского Леонтьев, в первую очередь, интересуется не культурно-историческими типами, а государственными образованиями. Соглашаясь в принципе со ступенчатым характером развития социальных организмов, который обосновал Данилевский по отношению к культурно-историческим типам, Леонтьев предлагает следующие этапы исторического движения государств: 1) первичной простоты; 2) цветущей сложности; 3) вторичного смесительного упрощения, Высшей точкой развития общества, по его мнению, является второй этап - «высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством», «деспотизмом внутренней идеи, не дающей материи разбегаться», связывающей ее некоторой формой. Движение от второй стадии к третьей напротив не есть развитие, а упрощение, развал формы, исчезновение внутренней идеи, беспорядочное смешение элементов и, наконец, гибель государственного организма. Если «развитие государства сопровождается постоянно выяснением, обособлением свойственной ему формы», то «падение выражается расстройством этой формы, большой общностью с окружающим».

Этот тезис своей историософии - противостояние эгалитарному прогрессу, К. Леонтьев переносит и на рассмотрение государственного развития России. Данному вопросу посвящена главная книга Леонтьева, «Византизм и славянство», которую смело можно поставить в ряд с самыми выдающимися творениями русской общественной мысли.

Здесь мы подошли к Леонтьевскому пониманию национальной политики и государственного устройства. Его позиция коренным образом отличается от «славянофилов», ратующих за всеславянское единство.

Как утверждал Константин Николаевич, «я не самих славян люблю во всяком виде и во что бы то ни стало; я люблю в них все то, что считаю славянским; я люблю в славянах то, что их отличает, отделяет, обособляет от Запада. Люблю православие; люблю патриархальный быт простых болгар и сербов; их пляски, песни и одежду...».

Естественно, что Леонтьев отдает предпочтение империи, суть которой в государственном единстве разноплеменных народов. Построение государственности на основе племенного единства он считает первым шагом к началу культурной деградации. Более того, обособление государственности по племенам и нациям он считал неизбежной подготовкой к космополитическому государству, где разжигается лишь низшее чувство крови при все уравнивающей безликости культуры. Сила Византии по его мнению состояла в том, что отсутствовало у нее племенное начало, поскольку все племена растворились, слились в одной идее, в православии. К. Леонтьев прозревал в племенной политике возможность будущих фашистских диктатур, намечая этапы движения к ним: «Чистое племя, централизация, эгалитаризм, конституция ... усиление индустрии и торговли, и в отпор этому - усиление, объединение анархических элементов; наконец, милитаризм». Общественный исторический опыт уже показал последствия проведения в жизнь и идеи «чистых рас», и попытки уравнять всех и вся при фактическом расслоении, и словесно лучшие конституции, но продолжением всех этих этапов становится анархия, за которой следует ожидать новый виток милитаризма - это уже предупреждение сегодняшним дням, когда племенная общность подчас становится единственной почвой для попыток обособления. Леонтьев отмечал, что «Любить племя за племя - натяжка и ложь ... Идея национальностей чисто племенных в том виде, в каком она является в XIX веке, есть идея, в сущности, вполне космополитическая, антигосударственная, противорелигиозная, имеющая в себе много разрушительной силы и ничего созидающего, наций культурой не обособляющая ...».

Вот здесь и лежит водораздел между леонтьевским прославлением нации, в том числе российской, и национализмом примитивным, уповающим на отыскание единственно племенного родства. Преданность национальной культуре, жизнь в этой культуре - вот подлинность национального самовыражения, а вовсе не чистота крови.

Поэтому вполне понятно, что ему претит общественной настрой того времени, ратующий за единение славян, освобождение их от Австрийского и Турецкого ига, создания единого всеславянского государства. «Образование одного сплошного и всеславянского государства было бы началом падения царства русского. Слияние славян в одно государство было бы кануном разложения России. «Русское море» иссякло бы от слияния в нем «славянских ручьев» ... Россия не была и не будет чисто славянскою державой. Чисто славянское содержание слишком бедно для ее всемирного духа...».

Предполагая, что за жаждой независимости и образования собственных суверенных государств у южных и западных славян не просматривается никакого серьезного и глубокого содержания, они неспособные по его мнению к построению собственной «государственности», в смысле «самобытного, глубокого стоя политических учреждений». Получив независимость, славяне, после своего освобождения скопируют наиболее модные, а главное наиболее примитивные, простые эгалитарно-либеральные образцы Запада. Россия же, если будет руководствоваться идеей панславизма и вступит в близкий союз с освободившимися славянскими государствами, подвергнется новой мощной волне европеизации.

Размышляя над этим, Леонтьев делает вполне естественный в своем учении вывод - политика России должна быть направлена на сохранение государственности Австрийской и Турецкой империй, которые для нее являются меньшим злом, нежели национальная самостоятельность «братьев-славян». «При образовании того оборонительного союза государств, о котором я говорил, непременно выработается у юго-западных славян такая мысль, что крайнее государственное всеславянство может быть куплено только ослаблением русского единого государства, причем племена, более нас молодые должны занять первенствующее место не только благодаря своей молодой нетерпимости, своей подавленной жажде жить и властвовать, но и необычайно могучему положению своему между Адриатикой, устьями Дуная и Босфором». Леонтьев также сожалеет и о потере влияния Турцией, «ибо враждебный христианству турецкий мир, построенный сам на весьма идеальном начале, был все-таки значительным препятствием к распространению зла несравненно большего, - то есть общеевропейского утилитарно-безбожного стиля общественной жизни».

Важным средством для предохранения России от эгалитарного Западного либерализма Леонтьев видит в сословной монархии, поскольку сословность является мощным препятствием на пути к смесительному упрощению и распаду, всеобщему уравнению по общей мерке.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


О некоторых вопросах развития современной демократии в России
Избирательная система и политическая фрагментация
Правовой режим
Метод правовой науки эпохи Просвещения
Идеальный правитель в понимании Цицерона
Вернуться к списку публикаций