2007-10-26 00:00:00
ГлавнаяПолитология — Гражданское общество и модернизация России



Гражданское общество и модернизация России


При изучении сложных общественных явлений междисциплинарный метод зарекомендовал себя в качестве наиболее эффективного: кооперационное взаимодействие различных дисциплин социально-гуманитарного цикла увеличивает возможности анализа, освобождая его от одномерности, обусловленной абсолютизацией подходов, присущих отдельным наукам. На мой взгляд, повышения достоверности и качества политологического исследования можно добиться не только благодаря упрочению связей между смежными отраслями знания, но и за счет сочетания теорий среднего и высшего уровней обобщения, которое позволяет представить то или иное явление во всей его многомерности, сложности, противоречивости.

Если проследить с помощью общеполитической и общеисторической теорий, в сравнительно-политологическом и сравнительно-историческом планах процессы образования гражданского общества в России и развития его отношений с государством, то удастся лучше понять те драматические события, которые происходят в стране на исходе второго тысячелетия нашей эры, и четче выявить генетический код, определяющий динамику ее политической жизни [Володин 1998] и специфику отечественной модернизации.

Гражданское общество относится к категории явлений, в осмыслении которых пока не достигнута необходимая теоретическая ясность. Мне представляется, что такого рода структура есть состояние зрелости социума, ищущего равновесия на индустриально-капиталистическом базисе.

К началу XIX в. исторический процесс в Западной Европе привел к формированию основных содержательно-функциональных параметров гражданского общества: расслоение синкретически нерасчлененной системы социальных отношений с тенденцией к обособлению экономики, политики, права как самостоятельных сфер деятельности; поощрение всей культурной системой новых (рационалистических) форм хозяйственной активности; появление личности, способной к суверенным поступкам, исходящим из понимания собственного интереса и т.д. Следствием развития этих процессов стало возникновение на исторической сцене такого субъекта, для которого мир созерцания уступил место миру действия, построенному на началах рациональности и целесообразности.

В западном обществознании принято концептуальное положение (идущее от классических трудов Н. Элиаса), согласно которому цивилизационные черты социально активных групп Западной Европы (способы передачи нормативов поведения от поколения к поколению, принципы и законы межличностных отношений, мировоззренческие горизонты, наконец) претерпевали глубокие изменения в период с XIV по конец XVIII в. Таким образом, к началу XIX в. сформировался новоевропейский человек, обладавший современными ("индустриальными") качествами и характеристиками [Goudsblom 1992].

В отличие от Запада траектория развития гражданского общества в России имеет свои особенности: здесь оно обретает социальные и культурные основания в процессе "догоняющей" модернизации, которая стала ответом властвующей элиты на качественные экономические и политические трансформации в Европе, потенциально таившие в себе угрозы геостратегического характера [1].

Строго говоря, начало этому процессу положили преобразования Петра I. Культурные прививки эллинизма, противоречиво соединенные впоследствии с экономическим и технологическим опытом Запада, подтолкнули развитие современных институтов и отношений, "побеги" которых, вопреки вековым традициям, пробивались на трансконтинентальном пространстве "бумажного царства" и "бесполезных формальностей".

На миросистемный аспект становления гражданского общества в нашей стране прямо указывают те, кто в явлении западного "демонстрационного эффекта" усматривает одну из движущих сил экономической и социально-политической эволюции России. Со времени петровских нововведений, считает, например, американка Л. Гринфельд, "русские более не могли отделить свою историческую судьбу от Запада... Ведь именно Запад - точнее, противоборство с ним - ввел Россию в новую эпоху ее истории, эпоху осознания русскими себя как нации; и именно успешная интеграция с Западом в единую систему мироотношений (внутри которой сохранялось острое соперничество - А. В.) впервые дала русским веские основания гордиться своим Отечеством... Так Запад стал интегральной, не стираемой частью русского национального самосознания. В отсутствии Запада существование русских как нации попросту не имело бы смысла" [Greenfeld 1993]. Вынесем за скобки вкусовые пристрастия и полемическую заостренность некоторых формулировок автора. Сути дела они не меняют - Запад был тем постоянным "раздражителем", который объективно способствовал превращению России в мировую державу. Становление России как влиятельного члена межгосударственной системы опиралось на модель форсированного развития, в рамках которой, в частности, проявлялась организующая роль государства и шла активная мобилизация им природно-ресурсного и духовно-интеллектуального потенциала евразийского пространства.

Россия во многих аспектах своего жизнебытия отличалась от территориально компактных, структурно и функционально развитых обществ Запада. Помимо трансконтинентальных размеров страны на траекторию модернизации постоянно влияли такие факторы, как устойчивость доиндустриальной системы стратификации общества и олицетворявших ее социально-институциональных связей (прежде всего крепостного права); "стационарность" политических структур патримониального государства, их моноцентрический характер; доминирование патриархально-коллективистских ориентации общественного сознания и мотиваций социальной активности; слабая выраженность секуляристских ценностей в политической культуре [2].

У "догоняющего" развития имелся свой исторический императив: для преодоления политической незрелости народа была необходима основательная система интеллектуального и гражданского воспитания. Приобретая собственную логику и инерцию социального движения, процесс модернизации выводил на авансцену отечественной истории личности незаурядные, которых явно стеснял консерватизм российского общества.

Уже П.Я. Чаадаев негодовал по поводу отсутствия в России элементарных идей о долге, справедливости, праве, порядке и пенял на несформированность "определенной сферы существования", т.е., по-видимому, гражданского общества. Модель идеального общества, в представлении философа, должна покоиться на трех основаниях: разумности бытия (включая "цивильные" привычки и правила); высоком уровне просвещения и культуры; отлаженных юридических отношениях и развитом правосознании [Тарасов 1990]. Спустя несколько десятилетий о своем общественном идеале заявил М.Е. Салтыков-Щедрин. Предложенная им формула движения вперед, вобравшая в себя триединство руководящих принципов - свободы, развития, справедливости, - рассчитана была на новый уровень самосознания общества. Свобода понималась как стихия, в которой предстояло воспитываться человеку. Развитие представлялось главным условием жизнеспособности общества. Справедливость рассматривалась как базовая единица измерения межличностных отношений [Тюнькин 1989: 220].

В первой половине XIX в. процесс модернизации в России протекал в специфических формах, однако с отчетливо форсированными характеристиками. Сдвиги эти были малозаметны для обывателя, но чутко улавливались общественно-политической мыслью. Так, в размышлениях о достоинствах поэмы "Мертвые души" В.Г. Белинский отметил: "Непомерная быстрота" развития России "выражается пока что не столько в утверждении ее идеальной национальной "субстанции", сколько в отрицании всего того, что эту "субстанцию" сковывает и искажает" [цит. по: Тюнькин 1989: 73].

Оживление российской интеллектуальной жизни в начале 1830-х годов [3], иногда определяемое как "информационный взрыв", через десятилетие подготовило новый общественный подъем, уровень которого напрямую зависел от интенсивности информационных потоков, растекавшихся по трансконтинентальным просторам России. Взаимосвязь между размерами территории Империи и темпами социально-культурной трансформации ощущалась и "низами", и "верхами": "Россия терпит от расстояний", - заметил однажды Николай I. Социально-политический смысл феномена "информатизации" - состоял в прогрессирующем вовлечении массовых слоев населения в водоворот общественной жизни. Современные специалисты без преувеличения могут аттестовать этот процесс как развитие социальной мобильности восходящего типа.

Военная кампания 1812 - 1814 гг., значительно "приблизившая" Россию к Западной Европе, усилила воздействие "демонстрационного эффекта" на многие стороны жизнедеятельности россиян: следствием соприкосновения с более развитыми политическими системами было формационное расслоение социальной структуры общества под влиянием внешних импульсов модернизации. Российская модернизация шла динамичнее, чем аналогичные процессы на Западе; одновременно она усиливала внутреннюю напряженность, поскольку возникавшие на индустриально-капиталистической основе конфликты "накладывались" на противоречия, унаследованные от допетровской эпохи. Ускорившиеся социальные процессы выталкивали из доиндустриальных сословий массы людей, лишившихся опоры в традиционной институциональной иерархии. По сути дела, это был импульс к развитию социально-профессиональных слоев современного типа, "видящих, - по словам Г.В. Плеханова, - в образовании средство к карьере" [Плеханов 1956].

Дотоле неведомая России разночинная интеллигенция, выходцы из среды мещанства, купечества, крестьянства, дети мелких чиновников из провинции -все они жаждали в Петербурге усмотреть истинную Европу, хотя бы ради удовлетворения смутно ощущаемой потребности прикоснуться к чему-то такому, чего они не находили в родной глуши.

Интеллектуальное взросление российского общества имело высокую положительную корреляцию с подъемом промышленного производства во второй четверти XIX в., а также с интенсивным развитием в следующем десятилетии системы высшего технического образования. Нововведения в различных сферах хозяйственной жизни, полагает историк А.М. Соловьева, свидетельствовали "о возросшем интересе развивающегося буржуазного общества к распространению технических знаний, являясь одним из показателей усиливающихся тенденций промышленного переворота. Объективно правительственные мероприятия в области образования содействовали подготовке отечественной интеллигенции" [Соловьева 1990: 30].

Динамичное расширение социального пространства, потенциально способного воспринимать и усваивать идеи рациональной организации общества, повлияло на динамику показателей, собирательно именуемых индексом либерализации. Если в последнее десятилетие николаевской эпохи (1844 - I854 гг.) выходили в свет 6 газет и 19 журналов, то в первые 10 лет царствования Александра II в стране издавалось уже 66 газет и 150 журналов [см. Прокофьев 1987: 309]. Ускоренный системным кризисом самодержавной государственности, начальный этап становления гражданского общества завершился во второй половине 1850-х годов первой российской "оттепелью" [4].

Ту давнюю "оттепель", на мой взгляд, стоит рассматривать, как раннюю попытку самодержавной власти активизировать общество "снизу", т.е. "задействовать" скрытые ресурсы жизнеспособности, без которых Россия не могла на равных соревноваться с Западом. Неизбежность "второй волны" модернизации, сопряженной с известными политическими рисками для русского абсолютизма, выявила Крымская война 1853 - 1856 гг. Тактика дозированной либерализации впоследствии не раз применялась властями, правда, с разной степенью эффективности, - как до октября 1917 г., так и после большевистского переворота.

Опыт Запада показывает: гражданское общество вырастало там из существовавших отношений и институтов, социально расширялось, а затем, подчиняя "окружающую среду" законам своего развития, модернизировало исторически сложившуюся формацию. Именно этим можно объяснить попытки совершенствования общества, в частности, движение за гражданские и политические права, за коренные государственные реформы. Аналогичные процессы в обширной Российской империи корректировались в различных ее частях восприимчивостью/нечувствительностью местных цивилизационных субстратов к инновациям и рационалистическому образу мышления.

Своеобразие социальных процессов в России обусловлено не только тем, что своей, отечественной реформации, породившей на Западе принципиально новую систему мировидения и давшей рационалистическое обоснование хозяйственной деятельности, у нас не было. Минула Россию еще одна западная "реформация" - "административная революция" 1830 - 1850-х годов. Усложнение внутренней организации западного общества, ускоренное первой промышленной революцией, привело к обособлению политики как самостоятельной области профессиональной деятельности; в частности, возникла потребность в новой сфере общественно необходимого труда со специализированными формами - в государственном управлении, а это уже стимулировало развитие его теории и практики. Институциональным воплощением данной "осознанной необходимости" стал административный аппарат современного типа, заполнявшийся рациональной бюрократией. Складывавшаяся сфера занятости открывала невиданные до той поры возможности карьеры для растущего слоя "новых" молодых людей; "двигателями" восходящей социальной мобильности для западноевропейских "разночинцев" стали интеллект, честолюбие и энергия. Со временем эта группа конституировалась в классоподобную общность менеджеров государственного управления, осуществляющих руководство сложными социально-политическими процессами в современном "научно-техническом" обществе.

В России, в свою очередь, промышленная революция с середины XIX в. потребовала перестроить социальную структуру: росли группы наемного труда, увеличилась интенсивность миграционных потоков в крупные промышленные и культурные центры, прежде всего в Петербург. Однако урбанизация не привела к быстрой адаптации массовых слоев мигрантов к городскому укладу жизни (даже столица далеко не всегда успешно справлялась с обычной для западноевропейских центров двуединой функцией - хранителя городской культуры и катализатора общественных перемен). Начался "процесс демократизации интеллигенции - постепенного проникновения в ее ряды недворянских и непривилегированных слоев населения" [Лейкина-Свирская 1971: 54].

В конце 1870-х годов оживилось либеральное движение [5]. Очевидно, социально-психологической подосновой нового общественного подъема явилось массовое недовольство неспособностью самодержавия адаптировать свою политику к нуждам общества, становившегося все более открытым по типу гражданского. Активное вовлечение в публичную жизнь молодежи, категорическое неприятие значительной ее частью устоев существовавшего миропорядка вылились в конфликт поколений, повышавший нагрузку на политическую систему.

Как это уже бывало в отечественной истории, импульсом к активизации народа стала война (в данном случае русско-турецкая война 1877 - 1878 гг.). В очередной раз обнаружилась неадекватность архаической системы государственного управления потребностям формирующегося индустриального общества. Массовое недовольство, хронологически совпавшее с замедлением темпов экономического роста после промышленного подъема 1868 - 1872 гг., пробуждало интерес к политике как к специфической сфере социальной деятельности, потенциально способной, в отличие от дворцовых интриг, оздоровить ситуацию в обществе. Ожидание реформ становилось все более нетерпеливым. "Новые социальные потребности, - описывает массовые умонастроения той эпохи А.И. Новиков, - пришли в противоречие со сложившимися нормами, традициями, запретами. Прежние нормы и ценности обесцениваются. Целое поколение вступает в жизнь с чувством носителей новых устоев бытия, новой нравственности, новой культуры" [Новиков 1972].

Либеральное движение второй половины 1870-х годов начало демонстрировать признаки качественного изменения: словно вырвавшись из замкнутого кабинетно-салонного пространства, оно открылось навстречу новым, все еще смутно ощущаемым общественным потребностям, приобретая некоторую массовость.

Стремление к большей самостоятельности от патерналистской опеки "начальства" всех уровней медленно, но верно находило поддержку в среде так наз. третьей силы - разросшегося к 1870-м годам под кумулятивным воздействием модернизации неоднородного слоя населения, включавшего в себя сельских врачей, учителей, агрономов, волостное и уездное чиновничество, прокапиталистические элементы (в значительной мере новая промышленная буржуазия России вышла, как известно, из крестьянских и мещанских страт), работающих по найму, которых к концу 1870-х годов было уже 7 млн. человек и т.д. [см. Соловьева 1990: 248]. Материальной подосновой размежевания социальных интересов в России стали подвижность трудящегося населения, территориальное разделение труда, разрушение архаичных хозяйственных отношений и возникновение новой технико-экономической структуры промышленного производства, транспортная революция и т.п.

В силу территориально-географических особенностей промышленная революция в стране развивалась очень неравномерно, в процесс формирования социальных общностей современного типа с разной интенсивностью вовлекались многие губернии, уезды и волости. Однако политические последствия модернизации все-таки проявлялись: в земских учреждениях - пусть робко и непоследовательно - ставились вопросы о самостоятельности местного самоуправления, обсуждались возможности ограничения самодержавия конституционной формой правления и т.д.

В западной науке стадиальные состояния исторического процесса принято описывать в категориях традиционного и современного общества. Человеческое измерение первого из них образуют такие социопсихологические черты, как пассивность, созерцательность, склонность к мистицизму, иррациональная приверженность традиции, слабое осознание личной ответственности, боязнь нововведений. Для динамичного ("современного") образа жизни характерны: территориальная и социальная мобильность, высокий уровень самоорганизации, рациональное восприятие мира, способность к абстрактному мышлению, склонность к предпринимательству и разумному, оправданному риску и т.п. [см., напр. Inkles and Smith 1974].

Российскому обществу конца XIX в. тоже были свойственны постоянные динамичные изменения. Однако несоответствие реальных возможностей экономической системы (отсутствие равномерного распределения результатов экономического роста по территории страны и среди основных социально-политических сил) возраставшим запросам населения, все более ориентировавшегося на западные ценности и модели потребления, привело к росту политической напряженности и обострению конфликтов (революция 1905 - 1907 гг.).

Развитие России в период до октября 1917 г. можно, таким образом, рассматривать как поступательный ("волнового" типа с частыми возвратными движениями) процесс становления гражданских отношений, проходивший в режиме непрекращавшегося противоборства общества и государства (в форме самодержавия). Тем не менее в конце XIX - начале XX в. Россия "выруливала", как говорят нынче, на траекторию самоподдерживающегося роста.

Немало значимым был и факт усложнения и осовременивания духовно-интеллектуальной инфраструктуры гражданского общества: если к началу 1860-х годов в стране насчитывалось около 20 тыс. лиц с высшим образованием, то к концу того столетия высшими учебными заведениями гражданских ведомств было подготовлено уже около 85 тыс. человек, функционально готовых к интеллектуальному труду. Резко возросли тиражи книг (хотя их значительную часть по-прежнему составляли литературные суррогаты); важным элементом развития гражданских отношений стала распространяющаяся сеть воскресных школ, независимых от государства [см. Лейкина-Свирская 1971: 70, 213-214, 255-256].

На Западе развитие общенациональной светской системы образования сообщило мощный импульс процессам модернизации и становления гражданского общества: современные формы государственного управления, преодолевая сопротивление традиционалистских элементов, землевладельческой аристократии и антиреформистски настроенного клира, внедрились в самое основание социума. Секуляризация образования раздвинула мировоззренческие горизонты массовых слоев населения, нарушив устойчивость локально-патриархальных связей. Общенациональная система образования фактически способствовала установлению контроля за информационными потоками со стороны новых субъектов - "индустриальных" (экономических и политических) элит. В ведущих странах Запада этот процесс начался примерно на 80-100 лет раньше, чем в России.

Модернизация, к которой сегменты отечественной социальной структуры адаптировались неодинаково, обостряла противоречия и конфликты между ними, обусловленные различиями их систем ценностей и образов жизни. Патримониальная [6] политическая система оказалась неспособной абсорбировать лавинообразно нараставшие требования массовых слоев, что вызвало глубокий и затяжной политический кризис, а затем попытку его "окончательного" разрешения в октябре 1917.

Процесс развития гражданских отношений в послеоктябрьский период первоначально был заблокирован, в т.ч. из-за массовой эмиграции носителей идей гражданского общества. Однако новые каналы социальной мобильности, которые вынуждены были открыть захватившие власть группы - как в интересах сохранения государства, так и для обеспечения его мирового статуса, - заставили их уделять внимание системе образования, в т.ч. высшего [7]. В исторической перспективе это могло привнести в общественную жизнь элемент критического отношения к действительности и, как следствие, поставить под сомнение легитимность власти.

Россия в течение нескольких веков стремилась приблизиться к Западу по основным показателям развития, а после октября 1917 г. это выразилось в устойчивой ориентации на быстрое и решительное - по типу диктатуры развития - осовременивание социально-экономической структуры общества и его институтов. Гражданские отношения формировались заново, как "побочный продукт" растущего индустриального общества. Причем модель "регенерации" гражданского общества в СССР (РСФСР) в основном повторяла траекторию его естественной дореволюционной эволюции. Дискуссии среди интеллектуалов постепенно становились достоянием широких слоев населения, при этом процесс делегитимизации системы, как и в дооктябрьский период, стимулировался ее неудачами и, напротив, временно консервировался в случаях экономических и военно-политических успехов, которые искусно приписывались точному исполнению стратегического замысла "направляющей силы" - КПСС [8].

Под воздействием самопроизвольных внутренних процессов политическая система "реального социализма" постепенно архаизировалась; она утрачивала способность к саморазвитию во многом и под влиянием "демонстрационного эффекта" от промышленно развитых стран, превратившихся в 1970 - 1980-е годы в социальные организмы научно-технического типа. Окончательное фиаско "реальный социализм" потерпел точно по классической формуле: закономерности современной модели развития вступили в неразрешимое противоречие с патримониальной институциональной системой, утратившей эффективный контроль над экономическими и социально-политическими процессами [9].

Саморазрушение этой системы произошло и из-за постоянно усиливающегося воздействия факторов, совокупность которых можно условно назвать отложенным политическим развитием [10], обусловленным следующими обстоятельствами:

1. Крайне консервативная политическая "надстройка", руководящие позиции в которой занимали люди весьма почтенного возраста и средних интеллектуальных способностей (это превратилось просто в гротеск, особенно с середины 1970-х годов), стремилась контролировать все сферы жизни общества. Однако гражданская жизнь продолжала развиваться по своему, не зависящему от партии-государства и его идеологических установок, вектору.

2. Прогрессирующая социализация и быстрое гражданское "взросление" общества привели к "склерозу" проводящих политических артерий, т.е. к кризису легитимности патримониального государства и олицетворявшей его партии, ясно обозначившемуся к концу 1970-х - началу 1980-х годов.

3. Основная часть населения (по крайней мере, в России/РСФСР) интеллектуально переросла узкие рамки системы. Естественно, увеличилось число людей, искавших источники информации, которые помогли бы составить по возможности, объективное представление о политическом представительстве, о соревновательности избирательного процесса, о правах и свободах человека, о соотношении демократии политической и демократии социальной. Непосредственной причиной изменения духовно-интеллектуальных параметров российского населения стала урбанизация, которая в сравнении с западной была предельно форсированной, так как уложилась примерно в три десятилетия (с начала 1960-х до конца 1980-х годов).

Вышеперечисленные факторы отражали естественный и объективный процесс накопления элементов нового политического качества внутри российского общества. Этап политической социализации современного типа нашему обществу, в отличие от западного, предстояло пройти в чрезвычайно сжатые сроки. В частности, необходимо было постичь демократию как власть закона, как диктат процедуры, основанной на абстрактном, формализованном мышлении. При этом пришлось считаться с тем, что восприятие обществом современных политических институтов и технологий - не единовременный акт, а сложный исторический процесс, в ходе которого вырабатываются навыки и "техники" формализованного мышления, преодолевается предметная непосредственность и ограниченность сознания, его излишняя эмоциональность в оценке политической реальности.

Американский науковед Т. Кун заметил: "Ни один историк - независимо от того, является ли он историком науки или некоторой другой области человеческой деятельности, - не может обойтись без предварительных понятий о том, что существенно, а что несущественно в исследуемой им области" [Структура 1978]. В число таких "предварительных понятий", несомненно, входят взаимоотношения гражданского общества и государства. На мой взгляд, в России по данной проблеме (в более конкретных измерениях - соотношения "интервенционизма" и личной энергии созидания, этатизма и либерализма, "плана" и "рынка" и т.п.) пока нет даже надлежащего теоретического взаимопонимания.

Напомню: новую историческую перспективу для осмысления этого вопроса открыла схема государственности, сформулированная Гегелем. Гражданское общество представлялось философу сферой, где правит всеобщий эгоизм, а мерилом всего выступает личный интерес. Гегель исходил из понимания двойственной природы человека, вобравшего в себя и партикуляристское, и универсалистское начала. Системность в восприятии гражданского общества побуждала мыслителя внимательно отнестись к фактору внешней необходимости, связывавшему различные интересы и их носителей (массовидные группы) в общность надформационного порядка - нацию-государство. В идеал-государстве, согласно Гегелю, происходит своего рода синтез, слияние этих начал: его парадигма государственности рассматривает индивида в двух ипостасях - как единицу гражданского общества и как сознательного гражданина государства, в силу объективных обстоятельств вынужденного поддерживать равновесие между двумя взаимоконфликтными аспектами своего бытия. Основные черты гегелевской парадигмы (назову ее условно "государство плюс гражданское общество") - поддержание внутренней устойчивости общества путем регулирования стихийных процессов экономической среде и социальные гарантии государства для малообеспеченных слоев населения, при том, что охранительные функции производны от социального реформаторства и защиты населения [11].

Такое реформаторство и действенная защита населения возможны лишь в высокоэффективной хозяйственной системе, где органически сочетается непрерывное соревнование государственного и частнокорпоративного сегментов экономики, а на лидирующие позиции выдвигаются всесторонне образованные и деятельные управленцы.

Если Гегель сформулировал обобщенную, или рамочную, теорию взаимодействия государства и гражданского общества, то новый интеллектуальный "прорыв" принято связывать с идеями Дж. Кейнса. По мысли этого теоретика XX в., понимание современных процессов в экономике и политике исходит из тезиса об органической неспособности рыночного механизма (вне зависимости от причин его несовершенства) полностью использовать продуктивный потенциал общества. Послевоенная (с 1945 г.) практика основательно фундировала предположения ученого: простое возвращение к экономике свободного рынка [12] не могло бы справиться с колоссальными трудностями, порожденными второй мировой войной.

Тогда кейнсианский подход к решению проблем общества позволил стимулировать процессы его модернизации по крайней мере по двум направлениям. Во-первых, предлагалось концентрировать усилия государства, в т.ч. в стратегическом плане, в таких перспективных сферах, как, например, образование, где фондоотдача существенно отдалена по срокам. Во-вторых, доказывалось, что государство должно стимулировать инвестиционные инициативы в инновационные отрасли хозяйства, значимость которых для предпринимательского сообщества изначально далеко не бесспорна [13].

В обществах "позднего старта", где фактически отсутствовали независимые от политической власти носители модернизации, государство принимает на себя основную ответственность за адаптацию их хозяйственных систем к инновационным тенденциям в "центрах" мирового хозяйства. И чем ниже "точка старта", тем насущнее необходимость политики временного интервенционизма.

Историческое содержание российского императива модернизации я бы сформулировал как нарушение равновесия между экономическими, социально-институциональными и политическими подсистемами жизнедеятельности общества при возникновении новых эффективных стимулов к его развитию, с одной стороны; с другой - сознательные усилия по осовремениванию патримониального государства, пытающегося осуществлять такую "стратегию" преобразований, которая сохранила бы права и привилегии монополизировавших власть групп традиционалистского типа (сначала самодержавия, а затем партийно-государственной номенклатуры).

Преобразование патримониального государства в государство интервенционистское - процесс, "синтезирующий" демократизацию социальных отношений с качественными изменениями природы государства, включая диверсификацию его институтов и рационализацию их функций. Создание нового государства неотделимо от человеческого измерения: в историческом плане - "административной революции". Речь идет о появлении массового слоя людей с общими культурными ориентациями и современным профессиональным образованием, способных творчески распоряжаться полученными знаниями в интересах модернизации общества.

Как показывает опыт Запада, цель модернизации - общество, системообразующими компонентами которого являются: завершенный общенациональный цикл воспроизводства; структурно и функционально развитая система политического представительства; реальный политический субъект (как индивидуальный, так и коллективный), способный самостоятельно мыслить и действовать в соответствии с императивами постоянно меняющегося социума. Поэтому, на мой взгляд, нынешние дискуссии по поводу роли государства в России станут плодотворными только тогда, когда в их центре окажутся проблемы социальной эффективности этого властного института - от выработки стратегии модернизации [14] и результативной налоговой политики [15].

В качестве главных ориентиров российской политики при таком подходе можно назвать: концептуальное решение проблем усиливающейся поляризации общества. Имеется в виду сокращение разрыва между "элитными" группами, определяемыми по величине их дохода, и массовыми слоями населения, расширение доступа последних к социальной инфраструктуре (образование, здравоохранение, социальное обеспечение). В улучшении социальных условий воспроизводства в России должен быть заинтересован весь ее политический класс, поскольку от развития интеллектуального и "биологического" потенциала общества будет, в конечном счете, зависеть положение нашей страны в мировой геополитической системе в начале третьего тысячелетия.

Одна из трудностей анализа современной российской политической реальности кроется, очевидно, в том, что на жизненную активность гражданского общества влияют не только долговременные факторы, но и (в не меньшей степени) противоречия, возникающие в процессе государственного управления в условиях затяжного структурного кризиса. Серия правительственных кризисов 1998 - 1999 гг. в России обозначила четыре основные проблемы, отсутствие прогресса в решении которых способно и в дальнейшем усиливать напряжение в обществе и политической системе.

1. Разработка средне- и долгосрочной стратегии развития общества, целью которой станет устойчивое преобразование существующей дуалистической социально-экономической структуры и создание предпосылок для органической интеграции [16] России в мировое хозяйство.

2. Установление - на теоретическом и практическом уровнях - отвечающего условиям сегодняшнего российского общества равновесия между принципами частной инициативы и государственной интервенции в хозяйстве при определении и реализации общего социально-экономического замысла [17].

3. Приведение профессионально-интеллектуального уровня правящих групп в соответствие требованиям управления обществом в условиях его перехода на более высокую ступень социально-экономического развития, к политической системе с более сложной организацией.

4. Качественное обновление основных политических институтов и содержания их деятельности, а также выработка свода принципов и норм государственного управления. Необходимой предпосылкой укрепления институтов политического представительства станет освобождение процесса их комплектования от элементов сословно-куриальной архаики: демонтаж системы "партийного представительства" в пользу принципа "один человек - один голос" обеспечит адекватное отражение позиций всех сегментов гражданского общества, сообщит мощный импульс развитию современной партийной системы снизу и, как следствие, логически обоснует отвечающее интересам общества действенное разграничение полномочий и разделение функций между исполнительной, законодательной и судебной ветвями власти.

Модернизацию системы политического представительства уже сейчас подспудно стимулирует начавшийся снизу процесс перегруппировки сил, поощряемый массами. Очевидно, следствием нынешних социально-политических сдвигов станет кардинальное обновление "постсоветской элиты", значительная часть которой не в состоянии управлять сложными общественными процессами в России.

Опыт Западной Европы недвусмысленно показывает: высшая государственная бюрократия эффективна в той мере, в какой она в своей деятельности опирается на новейшие знания об обществе и его законах и сохраняет статус специфической общности, относительно самостоятельной от основных социально-политических сил. Вместе с тем современная западноевропейская политическая элита способна в существенной мере контролировать исполнение высшим эшелоном государственного административного аппарата главных социальных функций.

Для сегодняшней России смена модели политического развития означает возникновение нескольких принципиально новых явлений.

1. Наблюдается "наложение" друг на друга двух процессов: ускорения массовой политической социализации и усложнения всего комплекса проблем, обусловленных необходимостью форсированного преодоления дуализма социально-экономической структуры общества и создания концепции развития на начало XXI в. Кумулятивный эффект от вышеобозначенных процессов - появление в массовом сознании представления о быстрой "архаизации" политической элиты и ее интеллектуальном несоответствии масштабам структурных проблем, стоящих перед страной. Разрешение кризиса управления обществом большинство россиян связывают не с приходом к власти "твердой руки", а с качественным обновлением политического истеблишмента и существенным повышением его этических и интеллектуально-профессиональных мерок.

2. По сей день сохраняется избыточная идеологизация политического процесса, когда противостоящие стороны предпочитают обсуждать не конкретные подходы к модернизации общества, а сопоставлять те или иные идеологические установки. Россия же нуждается в "секуляризации" политики; рядовые граждане (хотя бы подсознательно) чувствуют, что их разграничение на "западников" и "почвенников" сегодня лишено смысла (потому что всякая публичная политика, не имеющая ясных целей, внутренне ослабляет общество, мешает сосредоточиться на реальных проблемах развития страны). Конечно, любая политика в "открытом" обществе предполагает наличие культурно-этических ориентиров. При выборе стратегии преобразований, полагает В.В. Кортунов, "экономическая, правовая и политическая системы могут существовать лишь в форме выражения определенного культурного мировоззрения" [Запад 1998].

3. В России еще социально не оформилась сила, способная самостоятельно возглавить процесс модернизации. Нынешняя предпринимательская прослойка - это по большей части буржуазия в первом поколении [18], со многими признаками, характерными для периода становления российского капитализма в конце XIX в., - довольно низким культурно-образовательным уровнем, отсутствием видения исторической перспективы (т.е. понимания особенностей своего положения в обществе и вытекающих из него ограничений и обязанностей), хищническим характером потребления материальных благ и использования ресурсов, нежеланием подчиняться традиционным культурным нормам. Своим поведением капитализирующаяся прослойка дискредитирует саму идею экономических реформ и косвенно поддерживает в обществе влияние политических сил, выступающих с позиций негативного популизма.

Выше уже отмечалось, что российское общество не испытало таких фундаментальных духовно-интеллектуальных переворотов, каковыми на Западе были Ренессанс, Реформация, а также движение за права человека, заложившие основы рационалистических форм хозяйственной деятельности и современной системы политического представительства. Помимо этого, некоторые сегменты социальной структуры постсоветской России (особенно в бывших национальных автономиях) обладают специфическими чертами, возникшими в результате сложнейшего взаимодействия историко-психологических, этнических, демографических и культурно-религиозных факторов.

Базовым для гражданского общества является принцип множественности интересов. Всеобщее его признание свойственно и Западу, и теперь, вероятно, России. Основные различия между данными социумами, на мой взгляд, обусловлены особенностями соподчинения экономических и неэкономических факторов (и интересов) внутри каждой из названных цивилизационных моделей развития. Сказанное позволяет развести такие этимологически родственные понятия, как общество плюралистическое и общество плюральное. Различия между двумя типами обществ, в конечном счете, определяются степенью зрелости (институциональной оформленности) их социальной структуры.

Напомню: под социальной структурой принято понимать систему устойчивых отношений на основе практически значимых критериев. В промышленно развитых странах высокая степень интеграции национальных воспроизводственных комплексов предопределяет и структуру политических интересов, прежде всего приоритет экономической компоненты. В России интеграционные процессы пока не сформировали однородное экономическое и социально-политическое пространство, а ускоренная массовая политизация привела к значительному увеличению нагрузки на институты власти, так что от правящих групп требуется истинная виртуозность при проведении давно назревших структурных преобразований.

Неспособность нынешнего политического класса (и власти, и оппозиции) вывести Россию на устойчивую траекторию модернизации ставит наше общество перед необходимостью поисков парадигмы, включающей в себя стратегию экономического и политического развития. Такая стратегия могла бы осуществляться по следующим взаимообусловленным направлениям: осовременивание и "горизонтальная" интеграция неоднородной социально-экономической и национально-этнической структуры общества; экономический рост и ориентация на повышение жизненного уровня массовых слоев населения, на предупреждение и амортизацию возникающих в процессе модернизации конфликтов; утверждение политической демократии в социальной среде, где глубоко укоренилась сословно-статусная иерархия и сохраняется концентрация экономической власти в руках групп, доминировавших при "старом порядке".

Опыт Запада показал: основной итог модернизации - осовременивание до- и ранне-индустриальной социально-экономической структуры, лишение ее "традиционных" элементов способности к регенерации и саморазвитию. Политическая сторона модернизации в Западной Европе - усвоение массовым сознанием норм демократии, развитие секулярных элементов в культуре, нарастающие процессы восходящей социальной мобильности. Все это некогда расширило социальную опору государственной власти, повысило маневроспособность, гибкость политической системы.

В сфере социально-гуманитарной теории и ее практического применения модернизация предполагает переход от идеологически замкнутых концепций экономического роста [19], выражающихся в противостоянии вульгарного либерализма и вульгарного этатизма, к новой модели развития. Имеется в виду модель, в рамках которой возможны системное обновление социально-экономических условий и политических институтов, качественные изменения технологии производств, осовременивание структуры занятости населения и "облагораживание" характера внешнеэкономической деятельности. Разумеется, решение столь масштабных задач логично связать с кардинальным обновлением управленческой элиты России - с "административной революцией".


Бунин, И,М. 1978. Буржуазия в современном французском обществе: структура, психология, политические позиции. М., с.62- 63.

Бурбанк, Дж. 1997. Империя и гражданское общество. Имперская конструкция России и Советского Союза. - Имперский строй России в региональном измерении (XIX - начало XX века). М., с.28-33.

Володин, А.Г. 1998, Гражданское общество и политика в России: смена парадигмы. - Полис, № 6.

Запад - Россия; культурная традиция и модели поведения. 1998. М., с.37.

Лейкина-Свирская, В.Р. 1971. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М.

Новиков, А.И. 1972, Нигилизм и нигилисты. Опыт критической характеристики. Л., с.54.

Плеханов, Г.В. 1956. Избранные философские произведения. Т.1, М., с.331.

Прокофьев, В. 1987. Герцен. М.

Соловьева, А.М. 1990. Промышленная революция в России в XIX в. М.

Структура и развитие науки. Из бостонских исследований по философии науки. 1978, М., с.271.

Тарасов, В. 1990, Чаадаев. М., с.201.

Тюнькин, К. 1989. Салтыков-Щедрин. М.

Greenfeld, L. 1993. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge (Mass.), p.254.

Goudsblom, J. 1992. Fire and Civilization. L,, p.3-8.

Inkeles, A., Smith, D.H, 1974. Becoming Modern. Individual Change in Six Developing Countries. Cambridge (Mass.).

Kindleberger, Ch.P. 1996. World Economic Primacy: 1500 to 1990. Oxford, p.105-124.

Володин А. Г. Гражданское общество и модернизация в России. Истоки и современная проблематика. / Полис., 2000, № 3. – С. 104-116.



[1] Реакцией на первоначальный импульс явилось укрепление военно-политических позиций России в Европе. По мнению американской исследовательницы Дж. Бурбанк, военная кампания 1812 - 1814 гг. повысила геополитический статус России на континенте. В ответ на вызов России в Западной Европе началось совершенствование политических систем. И в дальнейшем отношения России и Запада развивались циклически, с чередованием вызовов и ответов [Бурбанк 1997].

[2] Православию так и не довелось пройти "чистилище" Реформации: Россия не обрела свой кальвинизм, как логическое и этическое обоснование рационально-индустриальных форм хозяйственной деятельности. Известно, что протестантская "этика достижений", воплощенная в ценностях индивидуализма, личной инициативы и успеха, стала впоследствии неэкономической составляющей "современного экономического роста" в Западной Европе.

[3] А.И. Герцен назвал эти годы удивительным временем "наружного рабства и внутреннего освобождения" [Прокофьев 1987: 61].

[4] Слово "оттепель" введено в отечественный политический лексикон Ф.И. Тютчевым - именно так он оценивал состояние умов в России после смерти Николая I.

[5] В данном случае автор употребляет определение "либеральный" исключительно в публицистическом смысле - как стремление личности к большей политической свободе, к автономии от традиционных социально-институциональных ограничений коллективистского типа.

[6] Такая система, построенная по принципу наследования власти, заведомо лишена способности эффективно реагировать на возникающие в обществе интересы и потребности.

[7] Эти группы отчетливо понимали роль образования в общей стратегии социально-экономического развития страны. Есть и противоположные примеры: так, недостаток внимания южнокорейского государства к высшей школе постоянно испытывало на прочность избранную модель экономического роста. Переход некоторых сегментов экономики этого "азиатского тигра" на постиндустриальную стадию развития превратил потребность в высококвалифицированных кадрах в серьезную политическую проблему.

[8] Первоначально лозунги типа "Народ и партия - едины!" обладали определенным мобилизационным потенциалом. Лишь в 1970-е годы они превратились в бесполезный идеологический атрибут.

[9] Один из симптомов - подозрительное отношение властей к попыткам ряда отечественных авторов распространить приемы макросоциологического анализа, которыми оперировали К .Маркс, А. Грамши и др., на изучение внутренних процессов в СССР. Более того, значительная часть исследований западных неомарксистов хранилась, как правило, в библиотечных "спецфондах", доступ к которым был ограничен.

[10] Под отложенным политическим развитием понимается накопление элементов нового качества в пространстве институтов патримониального государства, т.е. становление духовно-интеллектуальных предпосылок для превращения личности в реальный субъект публичного политического процесса.

[11] К. Маркс, сосредоточив свою интеллектуальную энергию на проблематике отчуждения человека от общества, фактически отказался от поиска внутренних механизмов совершенствования социума. Видимо, в этом методологические истоки его концепций классовой борьбы, диктатуры пролетариата и др., оказавшихся эвристически ограниченными.

[12] Свободный рынок - одна из многочисленных идеологем современной науки. Однако идеологема эта эффективно использовалась в политической борьбе против "чрезмерного" влияния государства и бюрократии на воспроизводственный процесс.

[13] "Расширение функции государства, - полагает И.М. Бунин, исследовавший французскую практику, - привело к тому, что новое поколение высших чиновников видело свою миссию в деятельности по мобилизации экономических и социальных структур. По их мнению, государство есть активная сила, и оно в рамках капиталистической системы должно произвести посредством убеждения или даже принуждения все необходимые в условиях НТР реформы. Они предполагали, что движущей силой всех преобразований является просвещенное меньшинство, и в первую очередь государственные чиновники" [Бунин 1978; см. также Kindleberger 1996].

[14] Под стратегией модернизации понимается комплекс экономических, политических и культурных инициатив, синхронная реализация которых предполагает "осовременивание" общества".

[15] К примеру, сбор налогов в сопоставимой с Россией по численности населения и масштабам экономики Бразилии в I квартале 1998 г. превзошел аналогичные отечественные показатели более чем в девять раз.

[16] Под органической интеграцией обычно понимают такие отношения с мировым хозяйством, которые строятся на основе кооперации и координации, в отличие от субординации, характеризующей зависимое развитие.

[17] Полемика между сторонниками этатизма и экономического либерализма в нашей печати пока напоминает диалог глухого со слепым: оппоненты не понимают друг друга и, соответственно, не могут оценить сильные стороны той или иной концепции.

[18] Точнее сказать, люмпен-буржуазия, если воспользоваться понятийным аппаратом теории зависимого развития.

[19] Под экономическим ростом подразумеваются количественные изменения в хозяйственной системе при устойчивом расширении ее деятельностных масштабов.







Интересное:


Государство в политическом учении Ницше
Жажда идеологии
Признаки тоталитаризма
Избирательная система и политическая фрагментация
Влияние естественно-правовых идей Локка на французских просветителей
Вернуться к списку публикаций