Гражданское общество и модернизация России

При изучении сложных общественных явлений междисциплинарный ме­тод зарекомендовал себя в качестве наиболее эффективного: кооперационное взаимодействие различных дисциплин социально-гуманитарного цикла увеличивает возможности анализа, освобождая его от одномерности, обуслов­ленной абсолютизацией подходов, присущих отдельным наукам. На мой взгляд, повышения достоверности и качества политологического исследова­ния можно добиться не только благодаря упрочению связей между смежны­ми отраслями знания, но и за счет сочетания теорий среднего и высшего уров­ней обобщения, которое позволяет представить то или иное явление во всей его многомерности, сложности, противоречивости.

Если проследить с помощью общеполитической и общеисторической тео­рий, в сравнительно-политологическом и сравнительно-историческом планах процессы образования гражданского общества в России и развития его отношений с государством, то удастся лучше понять те драматические события, которые происходят в стране на исходе второго тысячелетия нашей эры, и четче выявить генетический код, определяющий динамику ее политической жизни [Володин 1998] и специфику отечественной модернизации.

Гражданское общество относится к категории явлений, в осмыслении которых пока не достигнута необходимая теоретическая ясность. Мне представ­ляется, что такого рода структура есть состояние зрелости социума, ищущего равновесия на индустриально-капиталистическом базисе.

К началу XIX в. исторический процесс в Западной Европе привел к формированию основных содержательно-функциональных параметров гражданского общества: расслоение синкретически нерасчлененной системы соци­альных отношений с тенденцией к обособлению экономики, политики, права как самостоятельных сфер деятельности; поощрение всей культурной систе­мой новых (рационалистических) форм хозяйственной активности; появле­ние личности, способной к суверенным поступкам, исходящим из понима­ния собственного интереса и т.д. Следствием развития этих процессов стало возникновение на исторической сцене такого субъекта, для которого мир со­зерцания уступил место миру действия, построенному на началах рациональ­ности и целесообразности.

В западном обществознании принято концептуальное положение (идущее от классических трудов Н. Элиаса), согласно которому цивилизационные чер­ты социально активных групп Западной Европы (способы передачи нормати­вов поведения от поколения к поколению, принципы и законы межличност­ных отношений, мировоззренческие горизонты, наконец) претерпевали глу­бокие изменения в период с XIV по конец XVIII в. Таким образом, к началу XIX в. сформировался новоевропейский человек, обладавший современными ("индустриальными") качествами и характеристиками [Goudsblom 1992].

В отличие от Запада траектория развития гражданского общества в России имеет свои особенности: здесь оно обретает социальные и культурные основания в процессе "догоняющей" модернизации, которая стала ответом властвующей элиты на качественные экономические и политические трансформации в Европе, потенциально таившие в себе угрозы геостратегического характера[1].

Строго говоря, начало этому процессу положили преобразования Петра I. Культурные прививки эллинизма, противоречиво соединенные впоследствии с экономическим и технологическим опытом Запада, подтолкнули развитие современных институтов и отношений, "побеги" которых, вопреки вековым традициям, пробивались на трансконтинентальном пространстве "бумажного царства" и "бесполезных формальностей".

На миросистемный аспект становления гражданского общества в нашей стране прямо указывают те, кто в явлении западного "демонстрационного эффекта" усматривает одну из движущих сил экономической и социально-политической эволюции России. Со времени петровских нововведений, счи­тает, например, американка Л. Гринфельд, "русские более не могли отделить свою историческую судьбу от Запада... Ведь именно Запад — точнее, проти­воборство с ним — ввел Россию в новую эпоху ее истории, эпоху осознания русскими себя как нации; и именно успешная интеграция с Западом в еди­ную систему мироотношений (внутри которой сохранялось острое соперни­чество — А. В.) впервые дала русским веские основания гордиться своим Оте­чеством... Так Запад стал интегральной, не стираемой частью русского нацио­нального самосознания. В отсутствии Запада существование русских как на­ции попросту не имело бы смысла" [Greenfeld 1993]. Вынесем за скобки вкусовые пристрастия и полемическую заостренность некоторых формулиро­вок автора. Сути дела они не меняют — Запад был тем постоянным "раздражителем", который объективно способствовал превращению России в мировую державу. Становление России как влиятельного члена межгосудар­ственной системы опиралось на модель форсированного развития, в рамках которой, в частности, проявлялась организующая роль государства и шла активная мобилизация им природно-ресурсного и духовно-интеллектуального потенциала евразийского пространства.  

Россия во многих аспектах своего жизнебытия отличалась от территориально компактных, структурно и функционально развитых обществ Запада. Помимо трансконтинентальных размеров страны на траекторию модерниза­ции постоянно влияли такие факторы, как устойчивость доиндустриальной системы стратификации общества и олицетворявших ее социально-институциональных связей (прежде всего крепостного права); "стационарность" политических структур патримониального государства, их моноцентрический характер; доминирование патриархально-коллективистских ориента­ции общественного сознания и мотиваций социальной активности; слабая выраженность секуляристских ценностей в политической культуре[2].

У "догоняющего" развития имелся свой исторический императив: для преодоления политической незрелости народа была необходима основатель­ная система интеллектуального и гражданского воспитания. Приобретая собственную логику и инерцию социального движения, процесс модернизации выводил на авансцену отечественной истории личности незаурядные, кото­рых явно стеснял консерватизм российского общества.

Уже П.Я. Чаадаев негодовал по поводу отсутствия в России элементарных идей о долге, справедливости, праве, порядке и пенял на несформированность "определенной сферы существования", т.е., по-видимому, гражданского общества. Модель идеального общества, в представлении философа, должна покоиться на трех основаниях: разумности бытия (включая "цивильные" привычки и правила); высоком уровне просвещения и культуры; отлаженных юридических отношениях и развитом правосознании [Тара­сов 1990]. Спустя несколько десятилетий о своем общественном идеале зая­вил М.Е. Салтыков-Щедрин. Предложенная им формула движения вперед, вобравшая в себя триединство руководящих принципов — свободы, развития, справедливости, — рассчитана была на новый уровень самосознания общест­ва. Свобода понималась как стихия, в которой предстояло воспитываться че­ловеку. Развитие представлялось главным условием жизнеспособности обще­ства. Справедливость рассматривалась как базовая единица измерения меж­личностных отношений [Тюнькин 1989: 220].

В первой половине XIX в. процесс модернизации в России протекал в специфических формах, однако с отчетливо форсированными характеристи­ками. Сдвиги эти были малозаметны для обывателя, но чутко улавливались общественно-политической мыслью. Так, в размышлениях о достоинствах поэмы "Мертвые души" В.Г. Белинский отметил: "Непомерная быстрота" развития России "выражается пока что не столько в утверждении ее идеаль­ной национальной "субстанции", сколько в отрицании всего того, что эту "субстанцию" сковывает и искажает" [цит. по: Тюнькин 1989: 73].

Оживление российской интеллектуальной жизни в начале 1830-х годов[3], иногда определяемое как "информационный взрыв", через десятилетие подготовило новый общественный подъем, уровень которого напрямую зависел от интенсивности информационных потоков, растекавшихся по трансконтинентальным просторам России. Взаимосвязь между размерами территории Империи и темпами социально-культурной трансформации ощущалась и "низами", и "верхами": "Россия терпит от расстояний", — заметил однажды Николай I. Социально-политический смысл феномена "информатизации" —— состоял в прогрессирующем вовлечении массовых слоев населения в водово­рот общественной жизни. Современные специалисты без преувеличения мо­гут аттестовать этот процесс как развитие социальной мобильности восходя­щего типа.

Военная кампания 1812 — 1814 гг., значительно "приблизившая" Россию к Западной Европе, усилила воздействие "демонстрационного эффекта" на многие стороны жизнедеятельности россиян: следствием соприкосновения с более развитыми политическими системами было формационное расслоение социальной структуры общества под влиянием внешних импульсов модерни­зации. Российская модернизация шла динамичнее, чем аналогичные процес­сы на Западе; одновременно она усиливала внутреннюю напряженность, по­скольку возникавшие на индустриально-капиталистической основе конфлик­ты "накладывались" на противоречия, унаследованные от допетровской эпо­хи. Ускорившиеся социальные процессы выталкивали из доиндустриальных сословий массы людей, лишившихся опоры в традиционной институцио­нальной иерархии. По сути дела, это был импульс к развитию социально-профессиональных слоев современного типа, "видящих, — по словам Г.В. Плеханова, — в образовании средство к карьере" [Плеханов 1956].

Дотоле неведомая России разночинная интеллигенция, выходцы из среды мещанства, купечества, крестьянства, дети мелких чиновников из провинции -все они жаждали в Петербурге усмотреть истинную Европу, хотя бы ради удовлетворения смутно ощущаемой потребности прикоснуться к чему-то та­кому, чего они не находили в родной глуши.

Интеллектуальное взросление российского общества имело высокую по­ложительную корреляцию с подъемом промышленного производства во второй четверти XIX в., а также с интенсивным развитием в следующем десятилетии системы высшего технического образования. Нововведения в различ­ных сферах хозяйственной жизни, полагает историк А.М. Соловьева, свидетельствовали "о возросшем интересе развивающегося буржуазного общества к распространению технических знаний, являясь одним из показателей уси­ливающихся тенденций промышленного переворота. Объективно правитель­ственные мероприятия в области образования содействовали подготовке оте­чественной интеллигенции" [Соловьева 1990: 30].

Динамичное расширение социального пространства, потенциально способного воспринимать и усваивать идеи рациональной организации общества, повлияло на динамику показателей, собирательно именуемых индексом либерализации. Если в последнее десятилетие николаевской эпохи (1844 — I854 гг.) выходили в свет 6 газет и 19 журналов, то в первые 10 лет царствования Александра II в стране издавалось уже 66 газет и 150 журналов [см. Прокофьев 1987: 309]. Ускоренный системным кризисом самодержавной го­сударственности, начальный этап становления гражданского общества завер­шился во второй половине 1850-х годов первой российской "оттепелью"[4].

Ту давнюю "оттепель", на мой взгляд, стоит рассматривать, как раннюю попытку самодержавной власти активизировать общество "снизу", т.е. "задействовать" скрытые ресурсы жизнеспособности, без которых Россия не могла на равных соревноваться с Западом. Неизбежность "второй волны" модернизации, сопряженной с известными политическими рисками для рус­ского абсолютизма, выявила Крымская война 1853 — 1856 гг. Тактика дозированной либерализации впоследствии не раз применялась властями, правда, с разной степенью эффективности, — как до октября 1917 г., так и после большевистского переворота.

Опыт Запада показывает: гражданское общество вырастало там из существовавших отношений и институтов, социально расширялось, а затем, подчи­няя "окружающую среду" законам своего развития, модернизировало исто­рически сложившуюся формацию. Именно этим можно объяснить попытки совершенствования общества, в частности, движение за гражданские и поли­тические права, за коренные государственные реформы. Аналогичные про­цессы в обширной Российской империи корректировались в различных ее частях восприимчивостью/нечувствительностью местных цивилизационных субстратов к инновациям и рационалистическому образу мышления.

Своеобразие социальных процессов в России обусловлено не только тем, что своей, отечественной реформации, породившей на Западе принципиаль­но новую систему мировидения и давшей рационалистическое обоснование хозяйственной деятельности, у нас не было. Минула Россию еще одна запад­ная "реформация" — "административная революция" 1830 — 1850-х годов. Усложнение внутренней организации западного общества, ускоренное первой промышленной революцией, привело к обособлению политики как само­стоятельной области профессиональной деятельности; в частности, возникла потребность в новой сфере общественно необходимого труда со специализи­рованными формами — в государственном управлении, а это уже стимулиро­вало развитие его теории и практики. Институциональным воплощением данной "осознанной необходимости" стал административный аппарат совре­менного типа, заполнявшийся рациональной бюрократией. Складывавшаяся сфера занятости открывала невиданные до той поры возможности карьеры для растущего слоя "новых" молодых людей; "двигателями" восходящей со­циальной мобильности для западноевропейских "разночинцев" стали интел­лект, честолюбие и энергия. Со временем эта группа конституировалась в классоподобную общность менеджеров государственного управления, осуществляющих руководство сложными социально-политическими процессами в современном "научно-техническом" обществе.

В России, в свою очередь, промышленная революция с середины XIX в. потребовала перестроить социальную структуру: росли группы наемного труда, увеличилась интенсивность миграционных потоков в крупные промышленные и культурные центры, прежде всего в Петербург. Однако урбанизация не при­вела к быстрой адаптации массовых слоев мигрантов к городскому укладу жизни (даже столица далеко не всегда успешно справлялась с обычной для за­падноевропейских центров двуединой функцией — хранителя городской куль­туры и катализатора общественных перемен). Начался "процесс демократиза­ции интеллигенции — постепенного проникновения в ее ряды недворянских и непривилегированных слоев населения" [Лейкина-Свирская 1971: 54].

В конце 1870-х годов оживилось либеральное движение[5]. Очевидно, соци­ально-психологической подосновой нового общественного подъема явилось массовое недовольство неспособностью самодержавия адаптировать свою политику к нуждам общества, становившегося все более открытым по типу гражданского. Активное вовлечение в публичную жизнь молодежи, категори­ческое неприятие значительной ее частью устоев существовавшего миропо­рядка вылились в конфликт поколений, повышавший нагрузку на политиче­скую систему.

Как это уже бывало в отечественной истории, импульсом к активизации народа стала война (в данном случае русско-турецкая война 1877 — 1878 гг.). В очередной раз обнаружилась неадекватность архаической системы государственного управления потребностям формирующегося индустриального общества. Массовое недовольство, хронологически совпавшее с замедлением темпов экономического роста после промышленного подъема 1868 — 1872 гг., пробу­ждало интерес к политике как к специфической сфере социальной деятель­ности, потенциально способной, в отличие от дворцовых интриг, оздоровить ситуацию в обществе. Ожидание реформ становилось все более нетерпели­вым. "Новые социальные потребности, — описывает массовые умонастрое­ния той эпохи А.И. Новиков, — пришли в противоречие со сложившимися нормами, традициями, запретами. Прежние нормы и ценности обесценива­ются. Целое поколение вступает в жизнь с чувством носителей новых устоев бытия, новой нравственности, новой культуры" [Новиков 1972].

Либеральное движение второй половины 1870-х годов начало демонстри­ровать признаки качественного изменения: словно вырвавшись из замкну­того кабинетно-салонного пространства, оно открылось навстречу новым, все еще смутно ощущаемым общественным потребностям, приобретая некото­рую массовость.

Стремление к большей самостоятельности от патерналистской опеки "начальства" всех уровней медленно, но верно находило поддержку в среде так наз. третьей силы — разросшегося к 1870-м годам под кумулятивным воздействием модернизации неоднородного слоя населения, включавшего в себя сельских врачей, учителей, агрономов, волостное и уездное чиновниче­ство, прокапиталистические элементы (в значительной мере новая промыш­ленная буржуазия России вышла, как известно, из крестьянских и мещан­ских страт), работающих по найму, которых к концу 1870-х годов было уже 7 млн. человек и т.д. [см. Соловьева 1990: 248]. Материальной подосновой размежевания социальных интересов в России стали подвижность трудящего­ся населения, территориальное разделение труда, разрушение архаичных хо­зяйственных отношений и возникновение новой технико-экономической структуры промышленного производства, транспортная революция и т.п.

В силу территориально-географических особенностей промышленная революция в стране развивалась очень неравномерно, в процесс формирования социальных общностей современного типа с разной интенсивностью вовлекались многие губернии, уезды и волости. Однако политические последствия модернизации все-таки проявлялись: в земских учреждениях — пусть робко и непоследовательно — ставились вопросы о самостоятельности местного самоуправления, обсуждались возможности ограничения самодержавия конституционной формой правления и т.д.

В западной науке стадиальные состояния исторического процесса принято описывать в категориях традиционного и современного общества. Человече­ское измерение первого из них образуют такие социопсихологические черты, как пассивность, созерцательность, склонность к мистицизму, иррациональ­ная приверженность традиции, слабое осознание личной ответственности, боязнь нововведений. Для динамичного ("современного") образа жизни ха­рактерны: территориальная и социальная мобильность, высокий уровень са­моорганизации, рациональное восприятие мира, способность к абстрактному мышлению, склонность к предпринимательству и разумному, оправданному риску и т.п. [см., напр. Inkles and Smith 1974].

Российскому обществу конца XIX в. тоже были свойственны постоянные ди­намичные изменения. Однако несоответствие реальных возможностей экономи­ческой системы (отсутствие равномерного распределения результатов экономи­ческого роста по территории страны и среди основных социально-политических сил) возраставшим запросам населения, все более ориентировавшегося на за­падные ценности и модели потребления, привело к росту политической напря­женности и обострению конфликтов (революция 1905 — 1907 гг.).

Развитие России в период до октября 1917 г. можно, таким образом, рас­сматривать как поступательный ("волнового" типа с частыми возвратными движениями) процесс становления гражданских отношений, проходивший в режиме непрекращавшегося противоборства общества и государства (в форме самодержавия). Тем не менее в конце XIX — начале XX в. Россия "вырули­вала", как говорят нынче, на траекторию самоподдерживающегося роста.

Немало значимым был и факт усложнения и осовременивания духовно-интеллектуальной инфраструктуры гражданского общества: если к началу 1860-х годов в стране насчитывалось около 20 тыс. лиц с высшим образова­нием, то к концу того столетия высшими учебными заведениями граждан­ских ведомств было подготовлено уже около 85 тыс. человек, функционально готовых к интеллектуальному труду. Резко возросли тиражи книг (хотя их значительную часть по-прежнему составляли литературные суррогаты); важ­ным элементом развития гражданских отношений стала распространяющаяся сеть воскресных школ, независимых от государства [см. Лейкина-Свирская 1971: 70, 213-214, 255-256].

На Западе развитие общенациональной светской системы образования со­общило мощный импульс процессам модернизации и становления граждан­ского общества: современные формы государственного управления, преодо­левая сопротивление традиционалистских элементов, землевладельческой аристократии и антиреформистски настроенного клира, внедрились в самое основание социума. Секуляризация образования раздвинула мировоззренче­ские горизонты массовых слоев населения, нарушив устойчивость локально-патриархальных связей. Общенациональная система образования фактически способствовала установлению контроля за информационными потоками со стороны новых субъектов — "индустриальных" (экономических и политиче­ских) элит. В ведущих странах Запада этот процесс начался примерно на 80-100 лет раньше, чем в России.

Модернизация, к которой сегменты отечественной социальной структуры адаптировались неодинаково, обостряла противоречия и конфликты между ними, обусловленные различиями их систем ценностей и образов жизни. Патримониальная[6] политическая система оказалась неспособной абсорбировать лавинообразно нараставшие требования массовых слоев, что вызвало глубокий и затяжной политический кризис, а затем попытку его "окончательного" разрешения в октябре 1917.

Процесс развития гражданских отношений в послеоктябрьский период первоначально был заблокирован, в т.ч. из-за массовой эмиграции носителей идей гражданского общества. Однако новые каналы социальной мобильно­сти, которые вынуждены были открыть захватившие власть группы — как в интересах сохранения государства, так и для обеспечения его мирового стату­са, — заставили их уделять внимание системе образования, в т.ч. высшего[7]. В исторической перспективе это могло привнести в общественную жизнь элемент критического отношения к действительности и, как следствие, по­ставить под сомнение легитимность власти.

Россия в течение нескольких веков стремилась приблизиться к Западу по основным показателям развития, а после октября 1917 г. это выразилось в устойчивой ориентации на быстрое и решительное — по типу диктатуры развития — осовременивание социально-экономической структуры общества и его институтов. Гражданские отношения формировались заново, как "побочный продукт" растущего индустриального общества. Причем модель "регенерации" гражданского общества в СССР (РСФСР) в основном повто­ряла траекторию его естественной дореволюционной эволюции. Дискуссии среди интеллектуалов постепенно становились достоянием широких слоев населения, при этом процесс делегитимизации системы, как и в дооктябрь­ский период, стимулировался ее неудачами и, напротив, временно консерви­ровался в случаях экономических и военно-политических успехов, которые искусно приписывались точному исполнению стратегического замысла "направляющей силы" — КПСС[8].

Под воздействием самопроизвольных внутренних процессов политическая система "реального социализма" постепенно архаизировалась; она утрачивала способность к саморазвитию во многом и под влиянием "демонстрационного эффекта" от промышленно развитых стран, превратившихся в 1970 — 1980-е го­ды в социальные организмы научно-технического типа. Окончательное фиаско "реальный социализм" потерпел точно по классической формуле: закономерности современной модели развития вступили в неразрешимое противоречие с патримониальной институциональной системой, утратившей эффективный контроль над экономическими и социально-политическими процессами[9].

Саморазрушение этой системы произошло и из-за постоянно усиливаю­щегося воздействия факторов, совокупность которых можно условно назвать отложенным политическим развитием[10], обусловленным следующими обстоя­тельствами:

1. Крайне консервативная политическая "надстройка", руководящие по­зиции в которой занимали люди весьма почтенного возраста и средних ин­теллектуальных способностей (это превратилось просто в гротеск, особенно с середины 1970-х годов), стремилась контролировать все сферы жизни обще­ства. Однако гражданская жизнь продолжала развиваться по своему, не зави­сящему от партии-государства и его идеологических установок, вектору.

2. Прогрессирующая социализация и быстрое гражданское "взросление" общества привели к "склерозу" проводящих политических артерий, т.е. к кризису легитимности патримониального государства и олицетворявшей его партии, ясно обозначившемуся к концу 1970-х — началу 1980-х годов.

3. Основная часть населения (по крайней мере, в России/РСФСР) интел­лектуально переросла узкие рамки системы. Естественно, увеличилось число людей, искавших источники информации, которые помогли бы составить по возможности, объективное представление о политическом представительстве, о соревновательности избирательного процесса, о правах и свободах челове­ка, о соотношении демократии политической и демократии социальной. Непосредственной причиной изменения духовно-интеллектуальных параметров российского населения стала урбанизация, которая в сравнении с западной была предельно форсированной, так как уложилась примерно в три десяти­летия (с начала 1960-х до конца 1980-х годов).

Вышеперечисленные факторы отражали естественный и объективный про­цесс накопления элементов нового политического качества внутри россий­ского общества. Этап политической социализации современного типа наше­му обществу, в отличие от западного, предстояло пройти в чрезвычайно сжа­тые сроки. В частности, необходимо было постичь демократию как власть за­кона, как диктат процедуры, основанной на абстрактном, формализованном мышлении. При этом пришлось считаться с тем, что восприятие обществом современных политических институтов и технологий — не единовременный акт, а сложный исторический процесс, в ходе которого вырабатываются на­выки и "техники" формализованного мышления, преодолевается предметная непосредственность и ограниченность сознания, его излишняя эмоциональ­ность в оценке политической реальности.

Американский науковед Т. Кун заметил: "Ни один историк — независимо от того, является ли он историком науки или некоторой другой области че­ловеческой деятельности, — не может обойтись без предварительных поня­тий о том, что существенно, а что несущественно в исследуемой им области" [Структура 1978]. В число таких "предварительных понятий", несомненно, входят взаимоотношения гражданского общества и государства. На мой взгляд, в России по данной проблеме (в более конкретных измерениях — со­отношения "интервенционизма" и личной энергии созидания, этатизма и либерализма, "плана" и "рынка" и т.п.) пока нет даже надлежащего теорети­ческого взаимопонимания.

Напомню: новую историческую перспективу для осмысления этого вопро­са открыла схема государственности, сформулированная Гегелем. Граждан­ское общество представлялось философу сферой, где правит всеобщий эго­изм, а мерилом всего выступает личный интерес. Гегель исходил из понима­ния двойственной природы человека, вобравшего в себя и партикуляристское, и универсалистское начала. Системность в восприятии гражданского общества побуждала мыслителя внимательно отнестись к фактору внешней необходимости, связывавшему различные интересы и их носителей (массовидные группы) в общность надформационного порядка — нацию-государство. В идеал-государстве, согласно Гегелю, происходит своего рода синтез, слия­ние этих начал: его парадигма государственности рассматривает индивида в двух ипостасях — как единицу гражданского общества и как сознательного гражданина государства, в силу объективных обстоятельств вынужденного поддерживать равновесие между двумя взаимоконфликтными аспектами сво­его бытия. Основные черты гегелевской парадигмы (назову ее условно "государство плюс гражданское общество") — поддержание внутренней ус­тойчивости общества путем регулирования стихийных процессов экономи­ческой среде и социальные гарантии государства для малообеспеченных сло­ев населения, при том, что охранительные функции производны от социаль­ного реформаторства и защиты населения[11].

Такое реформаторство и действенная защита населения возможны лишь в высокоэффективной хозяйственной системе, где органически сочетается непрерывное соревнование государственного и частнокорпоративного сегмен­тов экономики, а на лидирующие позиции выдвигаются всесторонне образо­ванные и деятельные управленцы.

Если Гегель сформулировал обобщенную, или рамочную, теорию взаимо­действия государства и гражданского общества, то новый интеллектуальный "прорыв" принято связывать с идеями Дж. Кейнса. По мысли этого теоретика XX в., понимание современных процессов в экономике и политике исходит из тезиса об органической неспособности рыночного механизма (вне зависи­мости от причин его несовершенства) полностью использовать продуктивный потенциал общества. Послевоенная (с 1945 г.) практика основательно фунди­ровала предположения ученого: простое возвращение к экономике свободного рынка[12] не могло бы справиться с колоссальными трудностями, порожденными второй мировой войной.

Тогда кейнсианский подход к решению проблем общества позволил стимулировать процессы его модернизации по крайней мере по двум направлениям. Во-первых, предлагалось концентрировать усилия государства, в т.ч. в стратегическом плане, в таких перспективных сферах, как, например, обра­зование, где фондоотдача существенно отдалена по срокам. Во-вторых, дока­зывалось, что государство должно стимулировать инвестиционные инициати­вы в инновационные отрасли хозяйства, значимость которых для предпри­нимательского сообщества изначально далеко не бесспорна[13].

В обществах "позднего старта", где фактически отсутствовали независи­мые от политической власти носители модернизации, государство принимает на себя основную ответственность за адаптацию их хозяйственных систем к инновационным тенденциям в "центрах" мирового хозяйства. И чем ниже "точка старта", тем насущнее необходимость политики временного ин­тервенционизма.

Историческое содержание российского императива модернизации я бы сформулировал как нарушение равновесия между экономическими, социаль­но-институциональными и политическими подсистемами жизнедеятельности общества при возникновении новых эффективных стимулов к его развитию, с одной стороны; с другой — сознательные усилия по осовремениванию патримониального государства, пытающегося осуществлять такую "стратегию" преобразований, которая сохранила бы права и привилегии монополизиро­вавших власть групп традиционалистского типа (сначала самодержавия, а за­тем партийно-государственной номенклатуры).

Преобразование патримониального государства в государство интервенционистское — процесс, "синтезирующий" демократизацию социальных отношений с качественными изменениями природы государства, включая диверсификацию его институтов и рационализацию их функций. Создание но­вого государства неотделимо от человеческого измерения: в историческом плане — "административной революции". Речь идет о появлении массового слоя людей с общими культурными ориентациями и современным профес­сиональным образованием, способных творчески распоряжаться полученны­ми знаниями в интересах модернизации общества.

Как показывает опыт Запада, цель модернизации — общество, системообразующими компонентами которого являются: завершенный общенациональный цикл воспроизводства; структурно и функционально развитая система полити­ческого представительства; реальный политический субъект (как индивидуаль­ный, так и коллективный), способный самостоятельно мыслить и действовать в соответствии с императивами постоянно меняющегося социума. Поэтому, на мой взгляд, нынешние дискуссии по поводу роли государства в России станут плодотворными только тогда, когда в их центре окажутся проблемы социаль­ной эффективности этого властного института — от выработки стратегии мо­дернизации[14] и  результативной налоговой политики[15].

В качестве главных ориентиров российской политики при таком подходе можно назвать: концептуальное решение проблем усиливающейся поляризации общества. Имеется в виду сокращение разрыва между "элитными" груп­пами, определяемыми по величине их дохода, и массовыми слоями населе­ния, расширение доступа последних к социальной инфраструктуре (образо­вание, здравоохранение, социальное обеспечение). В улучшении социальных условий воспроизводства в России должен быть заинтересован весь ее полити­ческий класс, поскольку от развития интеллектуального и "биологического" потенциала общества будет, в конечном счете, зависеть положение нашей стра­ны в мировой геополитической системе в начале третьего тысячелетия.

Одна из трудностей анализа современной российской политической ре­альности кроется, очевидно, в том, что на жизненную активность граждан­ского общества влияют не только долговременные факторы, но и (в не меньшей степени) противоречия, возникающие в процессе государственного управления в условиях затяжного структурного кризиса. Серия правительст­венных кризисов 1998 — 1999 гг. в России обозначила четыре основные про­блемы, отсутствие прогресса в решении которых способно и в дальнейшем усиливать напряжение в обществе и политической системе.

1. Разработка средне- и долгосрочной стратегии развития общества, целью которой станет устойчивое преобразование существующей дуалистической социально-экономической структуры и создание предпосылок для органиче­ской интеграции[16] России в мировое хозяйство.

2. Установление — на теоретическом и практическом уровнях — отвечающего условиям сегодняшнего российского общества равновесия между принципами частной инициативы и государственной интервенции в хозяйстве при определении и реализации общего социально-экономического замысла[17].

3. Приведение профессионально-интеллектуального уровня правящих групп в соответствие требованиям управления обществом в условиях его пе­рехода на более высокую ступень социально-экономического развития, к по­литической системе с более сложной организацией.

4. Качественное обновление основных политических институтов и содер­жания их деятельности, а также выработка свода принципов и норм государственного управления. Необходимой предпосылкой укрепления институтов политического представительства станет освобождение процесса их комплек­тования от элементов сословно-куриальной архаики: демонтаж системы "партийного представительства" в пользу принципа "один человек — один голос" обеспечит адекватное отражение позиций всех сегментов граждан­ского общества, сообщит мощный импульс развитию современной партийной системы снизу и, как следствие, логически обоснует отвечающее интересам общества действенное разграничение полномочий и разделение функций ме­жду исполнительной, законодательной и судебной ветвями власти.

Модернизацию системы политического представительства уже сейчас под­спудно стимулирует начавшийся снизу процесс перегруппировки сил, поощ­ряемый массами. Очевидно, следствием нынешних социально-политических сдвигов станет кардинальное обновление "постсоветской элиты", значитель­ная часть которой не в состоянии управлять сложными общественными про­цессами в России.

Опыт Западной Европы недвусмысленно показывает: высшая государственная бюрократия эффективна в той мере, в какой она в своей деятельности опирается на новейшие знания об обществе и его законах и сохраняет статус специфической общности, относительно самостоятельной от основных социально-политических сил. Вместе с тем современная западноевропейская политическая элита способна в существенной мере контролировать исполнение высшим эшелоном государственного административного аппарата главных социальных функций.

Для сегодняшней России смена модели политического развития означает возникновение нескольких принципиально новых явлений.

1. Наблюдается "наложение" друг на друга двух процессов: ускорения массовой политической социализации и усложнения всего комплекса про­блем, обусловленных необходимостью форсированного преодоления дуализ­ма социально-экономической структуры общества и создания концепции развития на начало XXI в. Кумулятивный эффект от вышеобозначенных процессов — появление в массовом сознании представления о быстрой "архаизации" политической элиты и ее интеллектуальном несоответствии масштабам структурных проблем, стоящих перед страной. Разрешение кри­зиса управления обществом большинство россиян связывают не с приходом к власти "твердой руки", а с качественным обновлением политического истеблишмента и существенным повышением его этических и интеллектуаль­но-профессиональных мерок.

2. По сей день сохраняется избыточная идеологизация политического процесса, когда противостоящие стороны предпочитают обсуждать не кон­кретные подходы к модернизации общества, а сопоставлять те или иные идеологические установки. Россия же нуждается в "секуляризации" полити­ки; рядовые граждане (хотя бы подсознательно) чувствуют, что их разграни­чение на "западников" и "почвенников" сегодня лишено смысла (потому что всякая публичная политика, не имеющая ясных целей, внутренне ослабляет общество, мешает сосредоточиться на реальных проблемах развития страны). Конечно, любая политика в "открытом" обществе предполагает наличие культурно-этических ориентиров. При выборе стратегии преобразований, по­лагает В.В. Кортунов, "экономическая, правовая и политическая системы могут существовать лишь в форме выражения определенного культурного мировоззрения" [Запад 1998].

3. В России еще социально не оформилась сила, способная самостоятельно возглавить процесс модернизации. Нынешняя предпринимательская прослой­ка — это по большей части буржуазия в первом поколении[18], со многими при­знаками, характерными для периода становления российского капитализма в конце XIX в., — довольно низким культурно-образовательным уровнем, отсут­ствием видения исторической перспективы (т.е. понимания особенностей сво­его положения в обществе и вытекающих из него ограничений и обязанно­стей), хищническим характером потребления материальных благ и использова­ния ресурсов, нежеланием подчиняться традиционным культурным нормам. Своим поведением капитализирующаяся прослойка дискредитирует саму идею экономических реформ и косвенно поддерживает в обществе влияние полити­ческих сил, выступающих с позиций негативного популизма.

Выше уже отмечалось, что российское общество не испытало таких фундаментальных духовно-интеллектуальных переворотов, каковыми на Западе были Ренессанс, Реформация, а также движение за права человека, заложив­шие основы рационалистических форм хозяйственной деятельности и совре­менной системы политического представительства. Помимо этого, некоторые сегменты социальной структуры постсоветской России (особенно в бывших национальных автономиях) обладают специфическими чертами, возникшими в результате сложнейшего взаимодействия историко-психологических, этни­ческих, демографических и культурно-религиозных факторов.

Базовым для гражданского общества является принцип множественности интересов. Всеобщее его признание свойственно и Западу, и теперь, вероят­но, России. Основные различия между данными социумами, на мой взгляд, обусловлены особенностями соподчинения экономических и неэкономических факторов (и интересов) внутри каждой из названных цивилизационных моде­лей развития. Сказанное позволяет развести такие этимологически родствен­ные понятия, как общество плюралистическое и общество плюральное. Различия между двумя типами обществ, в конечном счете, определяются степенью зрело­сти (институциональной оформленности) их социальной структуры.

Напомню: под социальной структурой принято понимать систему устойчивых отношений на основе практически значимых критериев. В промышленно развитых странах высокая степень интеграции национальных воспроизводственных комплексов предопределяет и структуру политических интере­сов, прежде всего приоритет экономической компоненты. В России интегра­ционные процессы пока не сформировали однородное экономическое и социально-политическое пространство, а ускоренная массовая политизация привела к значительному увеличению нагрузки на институты власти, так что от правящих групп требуется истинная виртуозность при проведении давно назревших структурных преобразований.

Неспособность нынешнего политического класса (и власти, и оппозиции) вывести Россию на устойчивую траекторию модернизации ставит наше общество перед необходимостью поисков парадигмы, включающей в себя стра­тегию экономического и политического развития. Такая стратегия могла бы осуществляться по следующим взаимообусловленным направлениям: осовременивание и "горизонтальная" интеграция неоднородной социально-экономической и национально-этнической структуры общества; экономический рост и ориентация на повышение жизненного уровня массовых слоев населения, на предупреждение и амортизацию возникающих в процессе модерни­зации конфликтов; утверждение политической демократии в социальной сре­де, где глубоко укоренилась сословно-статусная иерархия и сохраняется кон­центрация экономической власти в руках групп, доминировавших при "ста­ром порядке".

Опыт Запада показал: основной итог модернизации — осовременивание до- и ранне-индустриальной социально-экономической структуры, лишение ее "традиционных" элементов способности к регенерации и саморазвитию. Политическая сторона модернизации в Западной Европе — усвоение массо­вым сознанием норм демократии, развитие секулярных элементов в культуре, нарастающие процессы восходящей социальной мобильности. Все это некогда расширило социальную опору государственной власти, повысило маневроспособность, гибкость политической системы.

В сфере социально-гуманитарной теории и ее практического применения модернизация предполагает переход от идеологически замкнутых концепций экономического роста[19], выражающихся в противостоянии вульгарного либе­рализма и вульгарного этатизма, к новой модели развития. Имеется в виду модель, в рамках которой возможны системное обновление социально-экономических условий и политических институтов, качественные изменения технологии производств, осовременивание структуры занятости населения и "облагораживание" характера внешнеэкономической деятельности. Разумеет­ся, решение столь масштабных задач логично связать с кардинальным обнов­лением управленческой элиты России — с "административной революцией".

Бунин, И,М. 1978. Буржуазия в современном французском обществе: структура, психология, политические позиции. М., с.62— 63.

Бурбанк, Дж. 1997. Империя и гражданское общество. Имперская конструкция России и Со­ветского Союза. — Имперский строй России в региональном измерении (XIX — начало XX века). М., с.28-33.

Володин, А.Г. 1998, Гражданское общество и политика в России: смена парадигмы. — Полис, № 6.

Запад — Россия; культурная традиция и модели поведения. 1998. М., с.37.

Лейкина-Свирская, В.Р. 1971. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М.

Новиков, А.И. 1972, Нигилизм и нигилисты. Опыт критической характеристики. Л., с.54.

Плеханов, Г.В. 1956. Избранные философские произведения. Т.1, М., с.331.

Прокофьев, В. 1987. Герцен. М.

Соловьева, А.М. 1990. Промышленная революция в России в XIX в. М.

Структура и развитие науки. Из бостонских исследований по философии науки. 1978, М., с.271.

Тарасов, В. 1990, Чаадаев. М., с.201.

Тюнькин, К. 1989. Салтыков-Щедрин. М.

Greenfeld, L. 1993. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge (Mass.), p.254.

Goudsblom, J. 1992. Fire and Civilization. L,, p.3-8.

Inkeles, A., Smith, D.H, 1974. Becoming Modern. Individual Change in Six Developing Countries. Cambridge (Mass.).

Kindleberger, Ch.P. 1996. World Economic Primacy: 1500 to 1990. Oxford, p.105-124.

Володин А. Г. Гражданское общество и модернизация в России. Истоки и современная проблематика. / Полис., 2000, № 3. – С. 104-116.

[1] Реакцией на первоначальный импульс явилось укрепление военно-политических позиций Рос­сии в Европе. По мнению американской исследовательницы Дж. Бурбанк, военная кампания 1812 — 1814 гг. повысила геополитический статус России на континенте. В ответ на вызов России в Западной Европе началось совершенствование политических систем. И в дальнейшем отношения России и Запада развивались циклически, с чередованием вызовов и ответов [Бурбанк 1997].

[2] Православию так и не довелось пройти "чистилище" Реформации: Россия не обрела свой кальвинизм, как логическое и этическое обоснование рационально-индустриальных форм хозяйственной деятельности. Известно, что протестантская "этика достижений", воплощенная в ценностях индивидуализма, личной инициативы и успеха, стала впоследствии неэкономической составляющей "современного экономического роста" в Западной Европе.

[3] А.И. Герцен назвал эти годы удивительным временем "наружного рабства и внутреннего осво­бождения" [Прокофьев 1987: 61].

[4] Слово "оттепель" введено в отечественный политический лексикон Ф.И. Тютчевым - именно так он оценивал состояние умов в России после смерти Николая I.

[5] В данном случае автор употребляет определение "либеральный" исключительно в публицисти­ческом смысле — как стремление личности к большей политической свободе, к автономии от традиционных социально-институциональных ограничений коллективистского типа.

[6] Такая система, построенная по принципу наследования власти, заведомо лишена способности эффективно реагировать на возникающие в обществе интересы и потребности.

[7] Эти группы отчетливо понимали роль образования в общей стратегии социально-экономического развития страны. Есть и противоположные примеры: так, недостаток внимания южнокорейского государства к высшей школе постоянно испытывало на прочность избранную модель экономического роста. Переход некоторых сегментов экономики этого "азиатского ти­гра" на постиндустриальную стадию развития превратил потребность в высококвалифицирован­ных кадрах в серьезную политическую проблему.

[8] Первоначально лозунги типа "Народ и партия — едины!" обладали определенным мобилиза­ционным потенциалом. Лишь в 1970-е годы они превратились в бесполезный идеологический атрибут.

[9] Один из симптомов — подозрительное отношение властей к попыткам ряда отечественных авторов распространить приемы макросоциологического анализа, которыми оперировали К .Маркс, А. Грамши и др., на изучение внутренних процессов в СССР. Более того, значительная часть исследований западных неомарксистов хранилась, как правило, в библиотечных "спец­фондах", доступ к которым был ограничен.

[10] Под отложенным политическим развитием понимается накопление элементов нового качества в пространстве институтов патримониального государства, т.е. становление духовно-интеллектуальных предпосылок для превращения личности в реальный субъект публичного политиче­ского процесса.

[11] К. Маркс, сосредоточив свою интеллектуальную энергию на проблематике отчуждения человека от общества, фактически отказался от поиска внутренних механизмов совершенствования со­циума. Видимо, в этом методологические истоки его концепций классовой борьбы, диктатуры пролетариата и др., оказавшихся эвристически ограниченными.

[12] Свободный рынок — одна из многочисленных идеологем современной науки. Однако идеологема эта эффективно использовалась в политической борьбе против "чрезмерного" влияния го­сударства и бюрократии на воспроизводственный процесс.

[13] "Расширение функции государства, — полагает И.М. Бунин, исследовавший французскую практику, — привело к тому, что новое поколение высших чиновников видело свою миссию в деятельности по мобилизации экономических и социальных структур. По их мнению, государст­во есть активная сила, и оно в рамках капиталистической системы должно произвести посредст­вом убеждения или даже принуждения все необходимые в условиях НТР реформы. Они предпо­лагали, что движущей силой всех преобразований является просвещенное меньшинство, и в пер­вую очередь государственные чиновники" [Бунин 1978; см. также Kindleberger 1996].

[14] Под стратегией модернизации понимается комплекс экономических, политических и культурных инициатив, синхронная реализация которых предполагает "осовременивание" общества".

[15] К примеру, сбор налогов в сопоставимой с Россией по численности населения и масштабам экономики Бразилии в I квартале 1998 г. превзошел аналогичные отечественные показатели более чем в девять раз.

[16] Под органической интеграцией обычно понимают такие отношения с мировым хозяйством, которые строятся на основе кооперации и координации, в отличие от субординации, характеризующей зависимое развитие.

[17] Полемика между сторонниками этатизма и экономического либерализма в нашей печати пока напоминает диалог глухого со слепым: оппоненты не понимают друг друга и, соответственно, не могут оценить сильные стороны той или иной концепции.

[18] Точнее сказать, люмпен-буржуазия, если воспользоваться понятийным аппаратом теории зави­симого развития.

[19] Под экономическим ростом подразумеваются количественные изменения в хозяйственной сис­теме при устойчивом расширении ее деятельностных масштабов.