2011-11-17 20:55:43
ГлавнаяПолитология — Значение естественного права в отечественной правовой мысли конца XIX - начала XX века



Значение естественного права в отечественной правовой мысли конца XIX - начала XX века


Впервые идеи естественного права стали проникать в русскую культуру во времена просвещенного абсолютизма Екатерины II. Сама императрица при написании «Наказов» руководствовалась идеями западноевропейских мыслителей в области общественной и правовой мысли и наибольшее влияние на екатериновский «Наказ» оказали труды Ш. Монтескье «О духе законов» и Ч. Беккария «О преступлениях и наказаниях», из которых она делала прямые заимствования. При этом, Екатерина II в этом труде затронула даже тему «общественного договора», но только с точки зрения обоснования необходимости просвещенной и абсолютной власти монарха. За это императрицу критиковал М.М. Щербатов отмечая, что «... должно здесь рассмотреть, соответствует ли самодержавная власть такому первенствующему договору. И сие мне кажется сомнению подвергнуто». Несмотря на приватизированность идей естественного права и общественного договора самодержавной властью, тем не менее, они получили легальный статус и первые ученые в России, выписанные из Германии - Дильтей, Складан, Финке, Шад преподавали естественное право по Вольфу, Канту, Шеллингу. По уставам Московского (1755 и 1804 г.г.), Виленского (1803 г.), Харьковского (1804 г.) и Казанского (1804 г.) университетов центральное место в преподавании права на юридических факультетах занимает «естественное право».

Первыми отечественными юристами, разделяющими идеи естественного права, были Н. М. Коркунов, С. Е. Десницкий, В. Т. Золотницкий.

Начиная со второй половины царствования Александра I и в период николаевской реакции естественное право подвергается цензуре, а кн. Голицын и гр. Уваров - министр просвещения и автор известной формулы «Православие. Самодержавие. Народность» - ратовали за изгнание естественного права из русских университетов.

Одним из наиболее ярких представителей естественно-правовой школы в России того времени был А. П. Куницын. В 1818-1820-х г.г. он издает свою работу по естественному праву «Право естественное». В которой, в частности отмечает, что «...человек имеет только первоначальные права, но посредством свободного деяния может соединить с оными другие права, называемые производными», а также отстаивал договорную природу государства. Он писал по этому поводу: «По договору соединения люди совокуплялись для защиты взаимных прав, следовательно, никто не может лишить прав другого, никто не имеет права употреблять кого-либо из сограждан как средство или простую вещь для самого себя. Все граждане суть члены государства; каждый должен быть признаваем нравственным существом, целью для самого себя». Но его теория естественного права подвергалась грубой цензуре правительства и, как следствие, уступила место официально санкционированной исторической школе права. Первым крупным представителем исторической школы был К.А. Неволен, автор «Энциклопедии законодательства», изданной в 1839 году и которая стала руководящим источником по истории философии права в России до середины XIX века. После Неволина, идеи исторической школы разрабатывались в монографиях таких русских ученых как М.А. Дьяконова, И.И. Дитятина, А.Д. Градовского и др.

Главной идеей исторической школы было признание единственным источником права «национальный дух» или точнее «имманентное национальному духу правосознание народа». В силу этого от законодателя требовалось только записывать исторически сложившиеся нормы обычного права, устраняя их неопределенность и неполноту; он ни в коем случае не должен был кодифицировать право.

Эти идеи были созвучны большому направлению русской мысли 40-х годов XIX века - славянофильству. Такие представители старшего поколения славянофилов, как Хомяков, Киреевский, Аксаков, отвергая формально-логическую «внешнюю правду римско-западной юриспруденции», утверждали, что только такой закон имеет действенную силу, который «... не сочинялся, но обыкновенно только записывался на бумагу, уже после того, как он сам собою образовался в понятиях народа и мало- помалу, вынужденный необходимостью вещей, взошел в народные нравы и народный быт».

Преимущество этого подхода перед рационалистическим, а, следовательно, и перед естественно-правовым, по их мнению, заключалось в том, что правовые нормы утверждаются «из внутреннего убеждения и единодушия» (соборности), а не из мнения большинства, поскольку первое - «итог всей жизни», второе - «вывод из логических соображений».

В лице славянофилов отечественная общественная философия отвергла принцип классического либерализма, во имя единства и «цельности» человеческой жизни. В принципах классического либерализма они видели отрыв знания от нравственности, как пагубную автономность разума, приводящую к победе эгоистического индивидуализма и распаду общества.

Так А.С. Хомяков первым увидел в русской сельской общине воплощение «духа единства» и ему же принадлежит мысль о «негласном договоре» народа с царем, в силу которого народ передает свой суверенитет царю - передает ему полноту власти, требуя для себя взамен лишь права на полноту выражения мнения народного». Еще четче эту мысль выразил К. Аксаков: «Царю - вся полнота власти, народу - вся полнота мнения и свободы духовной жизни».

Отрицая правомерность естественно-правовой традиции за ее рационалистический универсализм, как славянофильство, так и историческая школа права затронули очень важную проблему - отношения норм права к особенностям национального правосознания («национального духа»).

Первым эту тему поднял П. Я. Чаадаев, написав в своем «Первом философском письме»: «Пускай поверхностная философия сколько угодно шумит по поводу религиозных войн, костров, зажженных нетерпимостью, - что касается нас, мы можем завидовать судьбе народов, которые в этом столкновении убеждений, в этих кровавых схватках в защиту истины создали себе мир понятий, какого мы не можем даже себе представить, а не то что перенестись туда телом и душой, как мы на то притязаем». Затем эта тема часто звучала в трудах последующих отечественных юристов и философов. К.Д. Кавелин впоследствии пишет работу «Взгляд на юридический быт древней России», где отмечает, что крестьянами до сих пор «...все отношения между неродственниками сознаются под формами родства» и что «... о других отношениях они не имеют никакого понятия и потому, когда они появлялись, подвели их под те же родственные кровные отношения». Очень яркая работа на эту тему «В защиту права (интеллигенция и правосознание)» была написана в 1905 году Б.А. Кистяковским. Да и в настоящее время общественно-политических реформ она широко обсуждается на страницах печати.

Поэтому значение естественно-правовой доктрины в отечественной юридической науке невозможно понять более полно не учитывая вопроса «национального характера», «национального правосознания». Отечественная историческая школа права, как и славянофильство, действительно подвергли критике позиции естественного права, но кризис естественного права в этот период был связан не только в силу каких-то исконных черт русской национальной психологии, но и в силу «глубокого кризиса «юридического мировоззрения» на Западе, наступившего в эпоху Реставрации и оформившегося в 30-е годы XIX века».

В пореформенной России вновь возрождается интерес русских юристов к естественному праву и этот интерес был тесно связан с анализом событий Французской буржуазной революции, которую многие считали событием всемирно-историческим, а не местным, каковыми были революционные движения Нидерландов, Англии и США.

Интерес русских ученых к Французской революции был не исторический, а прежде всего политический, связанный непосредственно с теми задачами, которые стояли перед русским обществом того времени, то есть с задачами реформирования общества с учетом исторического опыта России и Европейских стран.

Для многих Французская революция - это конкретный пример реализации государственно-правовых идей на практике, а недостатки и достоинства правовых теорий - источник успешного реформирования общества. Поэтому Французская революция - это не только всемирно-историческое событие деятельности революционеров, но и всемирно-историческое событие политико-правовой мысли. В частности П.И. Новгородцев писал, что политическая доктрина Французской революции, подготовленная долгим периодом развития мысли, придала идеалу правового государства ясные и твердые основания, «провозгласив, с одной стороны, идею народного суверенитета, а с другой - неотчуждаемые права личности...». Сходную оценку значения Французской революции давал и Б.Н. Чичерин.

В связи с этим следует отметить, что государственно-правовые идеи Локка перешли к нам от французских просветителей, тогда как первоисточнику мало уделялось внимания. Так Л.И. Аксельрод в предисловии к книге Д. Рахмана «Джон Локк. Его учение: о познании, праве и воспитании», отмечает, что «...о подлинном учении Джона Локка, об историческом его значении нет на русском языке ничего, отвечающего действительности» и упоминает о существовании только двух небольших брошюр. Сама же Аксельрод в этом, достаточно пространном предисловии, пишет о Локке-философе, но ничего не пишет о Локке-правоведе, как и автор упомянутой книги раскрывает государственно-правовое учение Дж. Локка всего лишь на двух страницах.

Таким образом, в центре внимания русского конституционализма оказалась доктрина естественного права в лице ее двух главных и противоположных французских просветителей - Монтескье и Руссо. Именно в этом контексте правовую мысль пореформенной России можно назвать «возрождением естественного права».

Одним из первых кто вновь поднял вопрос о значении естественного права был Б.Н. Чичерин. Е.Н. Трубецкой, П.И. Новгородцев и Н.А. Бердяев называли Чичерина «провозвестником естественного права». Вслед за Чичериным, П. Новгородцев выступил за реабилитацию естественного права, «как некоторой критической инстанции, оценивающей существующее и подготавливающее будущее». А в 1902 году В.М. Гессен издает работу под особым названием «Возрождение естественного права», где отметил, что «согласно общераспространенному взгляду, естественному праву смертельное поражение нанесено было исторической школой», он, тем не менее, констатирует возрастающий интерес к этой доктрине и что это явление не только лишь русское, но и общеевропейское. Даже в Германии, где наиболее сильна была парадигма исторической школы, не только экономисты, но и юристы стали открыто объявлять себя сторонниками естественного права.

В то же время в интерпретации идей естественного права в России прослеживается неоднозначность подходов двух основных направлений правовой науки. Суть расхождения заключалось в вопросе о природе естественного права и его отношения к действительности. Является ли доктрина естественного права чисто логической конструкцией, нравственным идеалом человека (как думали позитивисты) или представляет собой выражение реальных общечеловеческих ценностей, имеющих объективную природу.

Так, с точки зрения Гессена, главным противником естественного права является не историческая школа, а позитивистская и утилитаристская. Именно позитивизм отрицал возможность одновременного существования естественного и позитивного права, поскольку «никто не в состоянии считать одновременно истинным два исключающих друг друга суждения об одном и том же» - так считал немецкий юрист Бергман. Поэтому позитивистская интерпретация права исходит из представления, что право является продуктом властно-принудительного нормотворчества. Правовая законность это только государственная законность и, как справедливо заметил В.С. Нерсесянц, здесь «...не хватает как раз главного - объективного критерия правомерности и справедливости самих этих «законов» и «законности» принципа, их отличия от легализованных форм произвола властей, бесправия и несвободы подвластных».

Гессен считал, что между естественным правом и позитивным нет непримиримого противоречия. Это противоречие разрешается требованием изменения, реформы позитивного права, требование «позитивации» естественно-правовой нормы, потому что «естественное право обращается не к администратору или судье, а к законодателю». И эту задачу, по мнению Гессена, наиболее успешно разрешает исторический подход, но понятый таким образом, что он ни в коем случае не должен отказываться от достижений естественного права, а, наоборот, усовершенствовать и расширять их возможности. Истинный историзм меняет только форму естественного права, «его идеи, ни в коем случае, он не упраздняет», а с точки зрения рационализма, выводящего право с логической необходимостью из априорного принципа, об историческом развитии права точно так же не может быть речи, «как об историческом развитии геометрической теоремы или логической дедукции». По этому поводу справедливо заметил А.Н. Медушевский: «Историческое понимание права, согласно его теории, (В.М. Гессена) выступает не против абстрактной идеи естественного права, но против формы ее осуществления - рационализма».

Поэтому рационалистическую форму естественного права Гессен считает необходимым заменить на «органическую», где соблюдены личные и политические права граждан и «... содержание естественного права дается социальной, - и, прежде всего, экономической жизнью. «Право на существование», «право на труд», «право на короткий рабочий день» и т.д. - таково содержание современного каталога «социальных естественных прав гражданина и человека» - пишет Гессен. Здесь, на наш взгляд, необходимо отметить терминологическую неточность автора. Противопоставляя рационалистическую форму права исторической и требуя замены первой на вторую, он не замечает, что рациональная форма - универсальная неотчуждаемость - должна соответствовать своему содержанию (определенному набору прав и свобод), как и наоборот. А изменение, как формы, так и содержания может привести к искажению, несоответствию первой второму. В сущности, Гессен говорит не об изменении формы, а об изменении содержания - «каталога естественных прав гражданина и человека» и в этот «каталог» вводит такие естественные права, которые действительно не входили в рационалистическую естественно-правовую школу.

В этом смысле необходимо поставить вопрос о соответствии «новых естественных прав» форме универсальной неотчуждаемости. Не искажают ли эти права смысла права, у которого есть свои пределы и полномочия?

На самом деле, представим, что в качестве неотчуждаемых прав человека мы конституируем «право на достойное существование», причем эта норма права мыслится так, как предложил В.С. Соловьев - «право на достойное существование» есть необходимый минимум материальных благ и образования, то есть «права на существование и возможное благополучие». Именно так это и следует понимать, поскольку рационалистическая естественно-правовая доктрина уже конституировала право на существование как право на жизнь. Если к этому праву еще добавляется «право на труд» и «право на короткий рабочий день», то в совокупности этим правам необходимо придать форму универсальной неотчуждаемости и, тем самым возложить на государство обязанность по их соблюдению и охране. А это, с точки зрения европейских просветителей, сторонников рационалистической доктрины естественного права, ведет к приданию государству несвойственной ему функции - материального патронажа, которая, в свою очередь, может расширить свою сферу и привести к всеобщей опеки государства над своими подданными. Тогда говорить о неотчуждаемых правах человека не имеет смысла, поскольку под флагом «опеки» государство может насильственно изъять из правового оборота все те права, которые признавались неотчуждаемыми. И эта тенденция действительно прослеживается в гессеновской концепции «правового социализма», суть которой заключается в том, что государство, в традиционном понимании, «отмирает», утратив свое право на «вмешательство во все и вся» и приобретает новую жизнь в праве «содействия всему и вся».

Другая терминологическая неточность, связанная с трактовкой терминов «рациональное» и «историческое» приводит Гессена к странному определению понятия учредительной власти. Вот что он пишет: «Верховная власть (здесь не имеет значения кому принадлежит эта власть - народу или правительству) есть, прежде всего, власть учредительная; это та власть, которая одна вправе изменять конституцию государства. В каждом государстве необходима власть, которая могла бы изменить политический строй государства, приспособляя старые политические формы к новым социально-экономическим условиям жизни или создавая для последних новые формы. Ничто не может быть ошибочнее мысли о вечных неизменных законах, - как логически, так и практически вечная конституция невозможна; если форма правления противоречит основным условиям жизни, она должна быть изменена».

Как следует из этого отрывка, Гессен наделяет учредительную власть правом изменения конституционного строя, если «правление противоречит основным условиям жизни». Но конституционный строй, если он действительно конституционный, как раз и предполагает возможность для реализации различных альтернативных социальных программ, предполагает многообразие в социально-экономической политике. Конституционный строй европейскими просветителями мыслился как такой строй, который не сковывает общественную жизнь, позволяя создавать различные общественные институты, но в пределах определенных правил и правовых процедур. Конституционность мыслилась ими по аналогии с matesis universalis (универсальной математикой) теоретическая база которой позволяла бы объяснить и определить бесконечный континуум появляющихся новых эмпирий (вновь зарождающегося эмпирического материала), или, как выразился по этому поводу Э. Гуссерль, оценивая задачи научной методологии: «...идеальному пространству принадлежит универсальное, систематическое, единое априори, некая бесконечная и, несмотря на бесконечность, внутренне замкнутая, единая, систематически развертываемая теория, которая, будучи построена на базе аксиоматических понятий и положений, позволяет конструировать любые мыслимые пространственные фигуры с дедуктивной однозначностью». Поэтому и конституция должна быть такой «теорией» для социального бытия и путь совершенствования конституционности есть путь «совершенствования» теории, но не изменения ее «аксиоматических понятий и положений». Тогда как гессеновский историзм выдвигает иную установку - не только расширения правовой «аксиоматики», но и изменения ее понятий и положений.



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Избирательная система и политическая фрагментация
Авторитарный политический режим
Гражданское общество как политический феномен
Л.А. Тихомиров как теоретик монархизма
Причины германского и советского тоталитаризма
Вернуться к списку публикаций