2012-09-25 13:20:37
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»



Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»


Мы можем видеть князя Василия, параллельно выражающим с равным успехом и профранцузские, и антифранцузские взгляды в салонах дочери и Шерер, с легкостью моделирующим для Пьера непременный выбор дипломатической карьеры и женитьбы на Элен, брезгливо покровительствующим Друбецкой и льстиво подделывающимся под языковую манеру старого Болконского при сватовстве Анатоля в Лысых Горах. Он предстает разным, но таким, охарактеризованным подобным вопросом, мы в романе его больше не увидим. Эта фраза Курагина не только подчеркнет для читателя общечеловеческий масштаб проблемы жизни и смерти, не только придаст психологической достоверности образу князя Василия (часто трактуемого как олицетворение «социально-животной хитрости» [выражение В.Д. Днепрова]), у которого «даже и сам Толстой не может найти зазора между ним как таковым и им как лицемером и притворщиком», но и в еще большей степени охарактеризует Пьера, единственного, к кому лукавый светский лев может адресовать самый страшный вопрос о бессмысленности своей жизни и об ужасе грядущей смерти. Не сомневаемся, что появление этого вопроса в душе князя Василия инициируется общением не только с умирающим Кириллом Безуховым, но и с самим Пьером. (Характерно, что позже вариант этого вопроса будет тем винтом, «который свертелся в голове у Пьера» и разрешение которого станет возможным только в 1812 году).

Позволим себе отвлечься от рассмотрения начальных глав романа и заметим, что Курагин не единственный, у кого личность Безухова пробуждает мысли о вечном и общечеловеческом или побуждает к поступкам нравственным. Так, на допросе у маршала Даву Пьер не в силах ответить на вопрос: «Qui etes vous? [Кто вы такой?]». Чувствуя, «что всякая секунда может стоить жизни, он не знал, что сказать». А генерал и не нуждается в ответе пленного, он «знает этого человека». «Это русский шпион», - говорит Даву «... мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтобы испугать Пьера». Но «с неожиданным раскатом в голосе, Пьер вдруг быстро заговорил». И слова его были неожиданны, неформальны, личностно окрашены; он спорил, апеллируя к конкретному человеку. «Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера... Оба они в эту минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья... Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека».

Еще одна ситуация, в которой Пьер выступает катализатором человеческой эмоции для персонажа, почти сросшегося со своей социальной ролью, - сцена со сверточком обрезков. Француз, заказавший Каратаеву сшить рубашку, и Платон, рассчитывающий на обрезки от нее, сознательно не хотят понимать друг друга. Наконец, «Каратаев вдруг с изменившимся, грустным лицом достал из-за пазухи сверточек обрезков и, не глядя на него, подал французу. - Эхма! - проговорил Каратаев и пошел назад. Француз поглядел на полотно, задумался, взглянул вопросительно на Пьера, и как будто взгляд Пьера что-то сказал ему: - Platoche, dites done, Platoche [Платош, а Платош. Возьми себе], - вдруг покраснев, крикнул француз пискливым голосом...».

Во всех упомянутых сценах образ Пьера выступает в очень интересном качестве. Он не служит олицетворенным вопросом или ответом как таковым, но он обостряет, катализирует вызревающие в собеседнике сомнения или разрешения этих сомнений. Очевидно, о таких эпизодах романа М.Б. Храпченко заключил: «Одновременно с воссозданием психических состояний в перспективе развития героя либо с изображением малоподвижного, «устойчивого» характера Толстой ведет и иной «счет» явлений внутренней жизни действующих лиц - он раскрывает то, что можно было бы назвать общечеловеческим потенциалом личности, ее чувств и стремлений. Этот потенциал ярко выявляется в той внутренней борьбе, которую переживают толстовские «беспокойные» герои; он постоянно отмечается художником при показе преодолений действующими лицами трудных обстоятельств; он ясно выражен в обрисовке отталкиваний героев от привычных норм. Общечеловеческий потенциал личности может быть большим и малым. И как раз этот малый потенциал выявляется при изображении проблесков человечности у отрицательных героев...».

Вернувшись к рассмотрению начальных глав, заключим: неожиданный вопрос князя Василия Курагина о цели жизни - исключение в его собственной традиции мыслить и говорить и в характеристике всего курагинского круга. Но это исключение лишь подтверждает и подчеркивает как своеобразие упомянутых глав 1ч. 1т., так и более широкого явления - способности «курагинского» мировосприятия к экспансии, искушению и проверке на прочность иных ценностных систем. Примеры многочисленны, в частности, искушение Наташи. А если взглянуть шире, то и увлечение князя Андрея Сперанским в значительной степени было определено тем, что государственному деятелю «никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли все то, что я думаю и все то, во что я верю?». Полагаем, что не только вопросы, но и их отсутствие характеризует многих персонажей «Войны и мира» и определяет некоторые этапы внутренней жизни даже у самых вопрошающих героев.

Заразительность счастья не знать сомнений в нравственности того, что совершаешь, победительнее всего обнаруживается в следующем появлении Пьера в романе, в гл. I -II ч.3 т.1. Эта история женитьбы Пьера на Элен очень характеристично заканчивается очередным в ряду многочисленных внутренних вопросов Пьера, но (!) не вопросом: «все это так должно было быть и не могло быть иначе, - думал Пьер, - поэтому нечего спрашивать, хорошо это было или дурно? Хорошо потому, что определенно и нет этого прежнего мучительного сомнения». Гибкий, «движущийся» тип личности Пьера пытается какое-то время существовать и в этой системе координат. Заметим, что притягательное отсутствие вопросов, сомнений (преград - скажет позже Наташа) приобретает у Курагиных абсолютную выраженность: и многократно подчеркнутый Толстым тон усталой уверенности кн. Василия, и манеры Ипполита, Элен. Именно поэтому так «поразило» Пьера при первом поцелуе «неприятно-растерянное» выражение лица невесты, ей несвойственное и вдруг лишившее ее прелести и естественной органичности происходящему. Подтверждением этому могут служить и близкие речевые характеристики Элен и князя Василия. Оба в критической ситуации, после дуэли с Долоховым, обращаются к Пьеру единственно с вопросами. Элен так:

«- Это еще что? Что вы наделали, я вас спрашиваю?...

- Ну, отвечайте, что это за дуэль?...

- Но что же вы этим доказали?..То, что вы дурак, так это все знали!

- И почему вы могли поверить, что он мой любовник?».

В следующей части второго тома - князь Василий:

«- Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лелей, mon cher?

- И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу?».

Глубоко различные, вопросительные предложения Элен и князя Василия сходны в изначальной невостребованности ответа. Лингвистически это косвенные высказывания: под четкой формой вопроса у Элен явно предстает жанр оскорбления и угрозы; у Курагина - упрека и побуждения к сотрудничеству. Но собственно общения, объяснения, ответа они просто не допускают. Любая реакция на подобные псевдо-вопросы будет жанрово не совпадать с этим «вопросом», автоматически ставя собеседника в положение оправдывающегося глупца. Выход лишь в отказе от общения или в выборе того же жанра оскорбления и угрозы, но Пьер сделает их не косвенными, а прямыми высказываниями.

Показательно, что сам Пьер в сходном (насколько возможны здесь сравнения) негодовании (после попытки похищения Наташи) обращается к Анатолю тоже исключительно вопросительно, но именно ради ответа. От фразы к фразе преодолевая возмущение, со взглядом уже «не гневным, но вопросительным» он стремится постичь другого: «Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!».

Важно заметить, что и сюжетное развитие, и психологический механизм женитьбы Пьера проходит несколько ключевых этапов, каждый из которых определяется или «запускающим в ход действие», или характеризующим внутреннее состояние Пьера вопросом. Таким образом, появляются основания говорить о сюжетной функции вопросов, имея ввиду прежде всего сюжет внутреннего, психологического движения героя. Вопросительна «толчковая» фраза Шерер: Не правда ли, она восхитительна? Счастлив будет тот, чьею она будет!.. Не правда? Я только хотела знать ваше мнение, - и Анна Павловна отпустила Пьера». Вопросительно окрашен решающий все взгляд Элен: «Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? - Как будто сказала Элен, - Вы не замечали, что я женщина, я женщина, которая может принадлежать всякому и вам тоже» - сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женой, что это не может быть иначе...».

Следующим узлом в психологическом рисунке женитьбы становятся мучительные этапы полуторамесячных терзаний Пьера, и они, конечно, имеют форму вопроса:

- «... как это будет? и когда? - он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет...»;

- «долго не мог заснуть, думая о том, что с ним случилось. Что же случилось с ним?»;

- «Но нет, отчего же прежде не приходила в голову мне эта мысль?»;

- «Надо же, наконец, понять ее и дать себе отчет: кто она? Ошибался ли я прежде, или теперь ошибаюсь?...»;

- «Да что это? Нужна решимость! Разве нет у меня ее?»;

- «Но как это будет? ... И впрочем, что ж я сделал для этого? Когда это началось? Когда это началось, когда это сделалось?».

Каждый из этих вопросов определяет этап, узел в системе развития действия и чувства, что и дает материал для анализа. Мы лишь предположим, что выбор вопросительной конструкции, приданная ей особая информативность, безусловно, для Толстого не случайны, как и избегание сомнения в финале этого эпизода.

Примечательно, что вновь читатель увидится с Безуховым много позже, в следующем томе, но экспозицию к появлению героя, важнейшее для понимания сюжета обстоятельство автор даст во II главе в кратком и информативном вопросе и ответе Ростовых и Друбецкой:

«- Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал... Что он с женою?...

- Да что ж такое? - спросили оба Ростова

- Долохов,..».

Сама сцена дуэли представляет нам новый прием раскрытия образа синхронным изображением внутренних и внешних вопросов героя: «... к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь». Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение... спрашивал: «Скоро ли, и готово ли? ... Вы мне скажите только, как куда ходить и стрелять куда?». Здесь Толстой, по выражению Ю.И. Айхенвальда, «... пристально наблюдает, как борется в нас внешний человек с внутренним», это указано и Г.Я. Галаган. Вероятно, такое несовпадение отражает раздвоенность в тот период осознания Пьером себя как личности и как общественной фигуры с обязательными регламентированными социальными ролями, обязательным условностям которых он уже учится соответствовать. Мысль В.В. Днепрова об искусстве героев Толстого умышленно раздвигать механизмы внешних проявлений и внутренней душевной жизни и не давать им цеплять друг друга объясняет нам и эту характеристичную подробность внутренней и внешней речи Пьера.

Еще большая усложненность и многосоставность (но не раздвоенность) сознания Пьера в беседе с его внутренним голосом, взаимными вопросами и ответами проявляется в гл. VI ч. 1 т. 2:

«- Что ж было?... - спрашивал он себя, - ... Отчего? Как я дошел до этого?

- Оттого, что ты женился на ней, - отвечал внутренний голос».

«Но в чем же я виноват? - спрашивал он. - В том, что ты женился, не любя ее, в том, что ты обманул себя и ее...».

«А сколько раз я гордился ею, ее красотой, светским тактом,... неприступностью... Так вот чем я гордился?».

На нескольких страницах не только показательное обилие вопросов, но хлынувшие вдруг вызревшие «внутренние» ответы: «Я часто думал, что не понимаю ее, а вся разгадка в том, что она развратная женщина...».

«Она одна во всем виновата... Но что ж из этого? Зачем я связал себя с нею... Я виноват и должен нести... Что? Позор имени, несчастье жизни? Э, все вздор,.. - и позор имени, и честь - все условно, все независимо от меня».

«Кто прав, кто виноват? Никто. А жив - и живи: завтра умрешь... И стоит ли мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью?».

Т.Л. Мотылева отмечает принципиальное значение внутренней речи героев в произведениях Толстого: «... прибегает он так часто, помимо прямой речи персонажей, к различным косвенным способам изображения их внутреннего мира, к психологическому истолкованию мимики, к передаче немого языка затаенных чувств и мыслей - внутреннему монологу. В неслышной внутренней речи персонажи говорят то, что они не захотели бы, не сумели бы, не посмели бы высказать громко. И Толстой, таким образом, находит новые, почти не изведанные искусством возможности обнаружить скрытую сущность людей, выявить главное в их социальном поведении и в их отношениях друг с другом». Глубина проникновения писателя в психологию героя и отражение ее во внутренней речи позволяют нам в исследуемом эпизоде говорить уже не только о «внутреннем монологе», но и о «внутреннем диалоге». Очень точно заметила О.В. Сливицкая, что «движение от монолога к диалогу обнажает очень важную закономерность: самое существенное во внутренней судьбе личности и в истории ее развития происходите процессе диалога, подлинного или воображаемого».

Тайное подсознательное понимание механизма природы собственной духовной катастрофы прорывается у Пьера четкими формулировками осознанных признаний, оценок и выводов. И вращенье вопросов и ответов идет по спирали вверх, расширяясь и поднимаясь («Но в чем я виноват? - В том, что ты женился...; Она одна виновата... - Но что ж из этого?; Кто прав, кто виноват? - Никто»). Венчает этот «внутренний диалог» первый, по нашему разумению, мировоззренческий вопрос Пьера (столь многократно и многовариантно представленный в романе позже) о бессмысленности и ничтожности всего в сравнении с вечностью. Этот же «вечно мучивший его вопрос о тщете и бездумности всего земного» (как сказано в гл. XIX т. 3 ч. 1), поиски его разрешения определят на годы эволюцию личности Пьера и на многие главы - сюжетную линию, связанную с его образом.

Именно этот вопрос, не определяющий «все» во внутреннем и внешнем состоянии Пьера в этой главе, окажется единственно важным при следующем появлении Безухова в романе - на постоялом дворе по дороге в Петербург. Теперь эта мысль станет доминирующей, развернется в многочисленные вопросы о смысле жизни и смерти, о мироустройстве, и из нее же прорастет единственный, «вовсе не логический ответ, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «Умрешь - все кончится. Умрешь и все узнаешь - или перестанешь спрашивать». Именно тупиком безответных вопросов и эсхатологичного «всеобщего»ответа глубже всего характеризуется кризисное состояние героя, четче всего объясняется его готовность к встрече с Баздеевым и внутренняя потребность в ней.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


О двух особенностях лирики Бродского
Образ апокалиптической катастрофы
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
Идейно-художественная функция центральной фабульной линии романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Вернуться к списку публикаций