2012-09-25 13:20:37
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»



Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»


Полностью согласимся с суждением Л.М. Лосевой о том, что актуальное членение «Помогает обнаружить коммуникативную направленность речи, увидеть, что именно новая информация составляет смысловое ядро текста; кроме того, оно позволяет проследить движение мысли от известного к неизвестному». Заметим, что примеры такой вопросно-ответной организации текста «Война и мир» дарит нам в изобилии. Как минимум 60 графически проявленных разделений текста имеют вопросно-ответное обоснование. Приведем лишь несколько примеров, не давая их подробного анализа. Позволим себе при этом отвлечься от основного объекта нашего внимания - образа Пьера Безухова, так как выбираем для демонстрации приема наиболее, с нашей точки зрения, репрезентативные случаи использования «актуального членения текста».

Так, глава XII ч.1 т. 1 завершается вопросом Друбецких к Курагину о Пьере, находящемся в неопределенном положении в доме умирающего отца. Следующая глава начнется прямым авторским комментарием к существованию Пьера в Москве вообще и в отчем доме в частности. А в заключении этой главы знакомство Безухова с Друбецким обнажит через систему вопросов и ответов не только важнейшее в индивидуальностях собеседников, но и предвосхитит пути и причины светских «провалов» Пьера.

Глава, представляющая ссору старших Ростовых из-за подвод, предназначенных для вывоза «детского состояния», но отданных раненным, завершается появлением Наташи: «Папа! О чем вы это?... Отчего ж маменька не хочет?

- Тебе что за дело? - крикнул граф. - Наташа отошла к окну и задумалась.

- Папенька, Берг к нам приехал, - сказала она, глядя в окно». Глава кончилась, поставив перед Наташей один из первых в жизни серьезный вопросов - выбор собственной системы координат, встроенной в ценности одновременно общечеловеческие и узкосемейные, патриотические и утилитарные. В следующей главе она ответит не только себе, но и Пете, отцу, матери, и своим выбором объединит их не только в семье, но и с собственной дворней, с отступающей армией, с воюющей Россией. Грамматически этот ответ будет выражен вопросом: «Разве мы немцы какие-нибудь?». В данном ответе - вопросе Наташи проявятся сразу две интенции: во-первых, убеждение всех Ростовых в правоте старого графа и побуждение к соответствующему активному действию; во-вторых, отрицание философии и жизненной практики, олицетворяемой Бергом. Первое утвердится вторым. Толстой прямо указывает, как Наташа, слушая зятя, увлеченного своей карьерой в «российском воинстве» и одновременно приобретением этажерочки «по случаю» (почти мародерством), «Не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого-то вопроса, смотрела на него».

Другим примером использования вопрошания при композиционном членении текста служит описание командировки князя Андрея в Брюнн. В томе первом глава VIII завершается почти возбужденно-радостным ответом гусарского полковника на вопрос: «А про потерю спросят? - Пустячок! - два гусара ранено, и один наповал...». Следующая глава представит поездку князя Андрея в Брюнн с донесением и изменение хода мыслей героя, в итоге воспринимающего выигранное сражение все более далеким - «пустячком». Очередная, X глава после беседы с Билибиным превратит сообщение Болконского в совершенный пустяк.

Еще один пример «актуального членения». В томе втором глава XVII завершается восторженным изумлением Наташи на ее первом балу: «Как могут люди быть недовольны чем-то? Все должны быть счастливы». Следующая глава представит новый взгляд князя Андрея на самого себя, спровоцированный открытием Государственного совета: «Разве это может сделать меня счастливее?». Затем Болконскому «стало удивительно, как он мог так долго заниматься такою праздной работой». А в главе XIX герой нанес визит Ростовым и утвердился в новом мировосприятии: «... пока жив, надо жить и быть счастливым».

К этому перечню показательных случаев «актуального членения» текста можно добавить обнаруженные П.П. Громовым ответные отношения еще трех глав «Войны и мира». Исследователем замечено, что, описывая эволюцию представлений князя Андрея о славе, чести и достоинстве от их тщеславного приоритета над всем до развенчания, Толстой делает «композиционную перебивку». Между Шенграбенским и Аустерлицким сражением представлен ряд сцен мирной жизни: история женитьбы Пьера и несостоявшего сватовства Анатоля к княжне Марье. При этом автор допускает «хронологический сбой», так как экспансии курагинского семейства датируются зимой 1805 года, а события Аустерлица - осенью. По мнению литературоведа, «... эти хронологические сдвиги определяются смысловыми задачами: женитьба Пьера и несостоявшаяся женитьба Анатоля даются как параллели к судьбе, к внутренней логике поведения князя Андрея. «Насилие» как жизненный принцип в частной жизни сопоставляется с попытками применять «насилие», искусственную подгонку жизни под заранее спланированные схемы в трагическом деле войны». П.П. Громов полагает, что сдвиг в хронологии, запутывая представления читателя о течении времени, одновременно проясняет логику закономерности грядущих изменений, крушений в системе мировосприятия князем Андреем. Таким образом, следующие друг за другом несколько глав комментируют, поясняют друг друга, служат «ответом» на вопрос о концептуальной информации друг друга.

Нельзя не согласиться с И.А. Потаповым, что «Приемы композиционного построения «Войны и мира» у Толстого играют необычайно активную роль в выяснении отдельных тем и духовного облика героев. Так, чередование глав, логика их следования определяется не только хронологией исторического события, но и философскими соображениями автора, занимающими его этическими и нравственными проблемами... В результате композиция «Войны и мира» имеет свой бессловесный язык, подсказывающий авторское решение сложных вопросов, могущих вызвать затруднение читателя». Разделяя точку зрения И.А. Потапова, подчеркнем, что анализ вопросительных структур «Войны и мира» дает основания для развития этого суждения в принципиально важную сторону, конкретизации его в аспекте формально-содержательных отношений. Наблюдения над проявлениями стихии вопрошания наполняют формальные признаки композиционного построения содержательными художественными реалиями. Внимание же к актуальному членению толстовского текста на основе вопросительных конструкций может стать принципиально важным, насущным аспектом интерпретации текста романа.

Возвращаясь к последовательному рассмотрению начала романа, отметим в той же VI главе другое концептуально значимое проявление вопрошания: первый в романе внутренний вопрос Пьера как ответная реакция на откровение князя Андрея: «Как может он это говорить?» - подумал Пьер». Вопрос характеристичный, но далеко не мировоззренческий и бесконечно далекий от глобальных вопросов, которые позже определят эволюцию личности Пьера. Еще менее, возможно, нуждается в комментарии второй внутренний вопрос Пьера в той же главе: «Что же это так долго?» - подумал Пьер» (созерцая Долохова с бутылкой в окне).

Наше внимание привлекает сам факт наличия таких вопросов. Роскошь детальной характеристики внутренними вопросами Толстой дарит очень немногим своим героям. Следует полностью согласиться с Н.Н. Арденсом, заметившим: «Внутренний монолог Толстого - это своего рода мера глубины в художническом подходе его к персонажу. Это - активный прием индивидуализации действующих лиц». При этом наличие или отсутствие внутреннего вопроса еще более дифференцирует действующих лиц и свидетельствует об особой глубине подхода автора и глубине натуры персонажа. Образ же Безухова с самого начала романа даже для неискушенного читателя, следящего осознанно лишь за сюжетной канвой, приобретает многомерность и безусловную напряженность ожидания дальнейшего развития и раскрытия внутреннего мира. Особое место Пьера в образной структуре романа, динамичность и насыщенность его духовного мира выразительно подчеркнуты в ряду других и этой деталью - постоянным наличием внутреннего вопроса. В данном случае не объект и глубина вопроса характеризуют персонажа, а само его наличие указывает на особенность мышления Безухова. Этим же подтверждается точность замечания А.В. Чичерина о творческом методе Толстого: «Не пересказывать итоги, а давать процессы мышления в подлиннике - в этом самая суть изучаемого нами стиля. Так строятся и высказывания, и внутренние монологи героев». Полагаем, что наличие или отсутствие, а также характер внутреннего вопроса может быть важной составляющей в анализе образов романа.

Уже при следующей встрече с Безуховым (в главе, рисующей визит Бориса Друбецкого к Пьеру) Толстой представляет читателю указанное состояние озабоченности внутренними вопросами.

Внутренние вопросы разной степени напряженности и разной амплитуды духовного подъема или падения являются обязательными для изображаемого Толстым героя «подлинной, истинной жизни» [выражение О.В. Сливицкой] и противопоставляются явному, осознанному уходу от тревожной неопределенности внутренних сомнений и вопросов у героев другого типа.

Борис начинает разговор вопросом «Вы меня помните?», провоцируя явное замешательство Безухова, определенно чувствуя его немые вопросы и стесненность задавать их. Но «не считал нужным назвать себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза». Беседа строится подобно экзамену, на котором Пьер должен провалиться. Теперь вопросы задает Безухов, но это вопросы пытающегося угадать верную тему и тональность разговора смятенного ученика, Друбецкой же абсолютно спокойно-уверенно указывает собеседнику на его невладение искусством светского разговора, диалога без общения.

«- А! Граф Ростов! - радостно заговорил Пьер. Так вы его сын, Илья?..

- Вы ошибаетесь, - неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкою проговорил Борис...

...

- ... Вы Борис... да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о Булонской экспедиции?..

- Мы здесь, в Москве, больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, - сказал он [Друбецкой] своим спокойным, насмешливым тоном...».

Поразительно, но даже когда Борис открывает щекотливую тему двусмысленности положения Друбецких в доме умирающего графа Безухова, напряженная неопределенность экзаменует по-прежнему Пьера, а не Бориса. Процитируем:

«Пьер..., как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру»;

«Пьер все боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор...»;

Я рад, что высказал все. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, - сказал он, успокаивая Пьера, вместо того, чтобы быть успокаиваемым им... Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?

И Борис, свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен».

Вопрос о возможной «неприятности» темы для собеседника не просто риторический, это этикетный штамп светской беседы, скороговоркой опровергаемый категоричным императивом о безусловном праве на извинение. Последний вопрос об обеде у Ростовых должен сменить тему и характер диалога, подтвердив формат экзамена на светскость беседы, изначально заданный фразой «Вы меня помните?». И Пьер вновь демонстрирует невладение искусством «лжеобщения».

«- Вы знаете, я ни разу не был у графа. Он меня не звал... Но что же делать?

- И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? - спросил Борис улыбаясь».

Как и в беседе с Шерер, Безухов на формальный вопрос пытается дать информативно-эмоционально-значимый ответ. Собеседник вынужден откровенно направлять его в «правильное» русло беседы.

Юного Пьера характеризует обостренная чуткость к предполагаемой (часто не дарованной собеседнику в реальности) утонченности, смущенности, стыдливости и застенчивости окружающих его людей. Он рефлексирует, боясь создать неловкость для кого-либо, постоянно внутренне вопрошает себя. Возможно, именно это выделяет его в среде аристократов как интеллигента. Но интеллигента не в том понимании, которое характерно для описываемой эпохи (сам Пьер называет цветом интеллигенции салон Шерер - см. об этом замечания И.А. Потапова, А.А. Сабурова). Такая характеристика героя апеллирует к гораздо более позднему определению социального типа (по духу, а не социальной принадлежности, профессии и т.п.), о котором А.П. Чехов говорил, что интеллигентному человеку и перед собакой должно быть стыдно.

Наблюдения, полученные при рассмотрении первого диалога Безухова и Друбецкого, следует развить анализом их последней беседы, состоявшейся накануне Бородина. Светский такт Бориса, его умение быть порядочным в значении «быть комильфо», тонкое понимание требований момента в этом разговоре не просто достигнут своего логического завершения, а от абсолютности проявления превратятся в собственную противоположность - бестактность, пошло-бесстыдную беглость взаимоисключающих высказываний. Следующие непосредственно друг за другом суждения Друбецкого о «нашем левом фланге» выражают две противоположные оценки.

« - Что ж левый фланг? - спросил Пьер.

- По правде вам сказать, entre nous, левый фланг наш бог знает в каком положении, - сказал Борис, доверчиво понижая голос...». Целостность отзыва Друбецкой активно развивает и объясняет. Но, не закончив одной линии аргументов, легко выдвигает новый тезис: «Ведь... - И Борис не договорил, потому что в это время к Пьеру подошел Кайсаров, адъютант Кутузова. - А! Паисий Сергеич, - сказал Борис, с свободной улыбкой обращаясь к Кайсарову. - А я вот стараюсь объяснить графу позицию. Удивительно, как мог светлейший так верно угадать замыслы французов!

- Вы про левый фланг? - сказал Кайсаров.

- Да, да, именно. Левый фланг наш теперь очень, очень силен».

Эти взаимоисключающие ответы на один и тот же вопрос часто приводят в учебниках по риторике как пример ярчайшего нарушения логических законов непротиворечия и исключенного третьего. Но у самого Бориса и с логикой рассуждения, и с логикой изложения все в полном порядке. Он виртуозно «играет на двух роялях», говоря то и так, как это диктует ситуация общения. «В начальствовании армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепно уважение Кутузову, давать почувствовать, что старик плох и что все дело ведется Бенигсеном».

С чем у высоко ценимого начальством адъютанта проблемы, так это с этикой. Намеченное в первом диалоге героев в начале романа гипертрофированно разовьется в последнем. Пьера уже не обучают правилам светской беседы, от него в силу опытности требуют соответствующего навыка, а значит - требуют и понимания логики петляющих оценок (их усугубят последующее появление Кутузова и театр Друбецкого для этого одного зрителя). Борис даже скороговоркой не просит теперь прощения за неловкость, в которую поставил собеседника. Быть свидетелем лжи, соучастником фальши - естественно для светского человека. Это априорно почетно - считаться способным понять сложность момента. Конечно, Борису не за что извиняться и нечего объяснять - Пьер должен быть ему благодарен за причащение к верховным играм. Но Безухов видит в этом возбуждении лишь тревогу штабных «о вопросах личного успеха» и вспоминает лица солдат, возбуждение которых «говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти».

Вернемся к последовательному рассмотрению глав начала романа, поскольку именно им мы намеревались посвятить особое внимание. И соотношение внутренних и внешних вопросов, их качественная и количественная характеристика сыграют немалую роль в раскрытии образа главного героя. Сомнения и вопросы несколько иного рода, нежели в беседе с Друбецким, наполняют Пьера, представленного при прощании с умирающим отцом. Эта одна из самых маленьких по объему глав романа удивительно для Толстого наполнена прямым указанием на вопрошание (многократные «спросил», «спросила», «спрашивать», «не понимал», «Не зная», «вопросительно»). Тогда как обычным для писателя является глагол «сказал» после безусловно вопросительных фраз. Пьер мучительно атрибутирует себя в новых обстоятельствах, сомневаясь в своем праве находиться в доме отца, видеть его, называть отцом, общаться с находящимися в этом доме «законно». Степень напряженности вопрошания в этой главе усиливается, а антипрагматизм этих вопросов подчеркивается противопоставлением соседствующих XVIII и XX, XXI глав. В них собственно Пьеру вопросов и ответов не предоставлено, но обилие вопросов разных лиц в гостиной умирающего Безухова уже количественно неизбежно создает интонационную доминанту тревожного ожидания. Суть этого ощущения, состояния для большинства присутствующих сначала робко пробивается в косвенном, а затем четко оформляется в прямом вопросе князя Василия: «Где завещание?». Решается этот вопрос в XX главе известными средствами. И XIX глава в этом окружении выдерживает ту же напряженную вопросительность, но резко противопоставляет иной дух вопроса, причину волнения. Формально руководимый Курагиным и Друбецкой Пьер, казалось бы, абсолютно зависимый от их наставлений, сохраняет совершенную внутреннюю свободу эмоции и мысли от общей меркантильности и отсутствия этических сомнений. Показательно, что автор удалил из окончательной редакции романа тщательно проработанный вариант, в котором Пьер боролся с нараставшим звучанием вопроса о наследстве в своем сознании.

Впрочем, объективности ради следует упомянуть открытый вопрос князя Василия после борьбы за мозаиковый портфель: Ах, мой друг ! - сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которой Пьер никогда прежде не замечал в нем. - Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и все для чего? Мне шестой десяток,.. Все кончится смертью, все... - Он заплакал». Князь Василий - великий коммуникатор, который почти инстинктивно, не осмысливая и не просчитывая, стремится соответствовать ожиданиям своей аудитории и даже манипулировать ею. Проявление этого «таланта» подробно комментирует Толстой: «... и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было... и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Диалог в литературной критике
Значение истории Горшкова в сюжетно-смысловой структуре романа «Бедные люди»
Вернуться к списку публикаций