2012-09-25 13:20:37
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»



Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»


Объектом нашего внимания в этом исследовании станут многочисленные диалогические конструкции толстовского текста, в которых, с нашей точки зрения, именно вопросно-ответные элементы проявляют этическую и психологическую специфику общения героев. Мы попытаемся отметить, как разнообразны грани общения, коммуникативная специфика которых проявляется в вопросительном. Классификация и систематизация вопросов и ответов не является нашей задачей. Скорее, мы стремимся к констатации действительно «стихийности» вопрошания как одного из первоэлементов текста, всепронизанности вопросительным форм человеческого общения, представленных в романе. Принципиально важной при этом для нас окажется способность вопросов и ответов «катализировать» проблемное и специфическое в разнообразных коммуникациях героев.

Особенное внимание при работе над многоообразием проявлений вопросительного в общении героев эпопеи мы обратим на первые главы романа, поскольку, как справедливо заметил В.В. Ермилов, «В «Войне и мире» нет ни одного лишнего слова. От первых строк и до последних все перекликается между собою, все так или иначе отразится в последующем ходе произведения, получит свое развитие, свой рост. Первые главы, открывающие действие романа, уже намечают все главное в нем».

Уже само появление Пьера в романе открывает нам «стихию вопрошания», в которую позже будет погружен этот герой. Пока же на рауте у А.П. Шерер он представляется и хозяйке, и обществу (и, как следствие, читателю) - двойным вопросом, загадкой. И от него ждут, и он сам ждет чего-то неизвестного; общество от Пьера - со страхом; Пьер от общества - с радостным волнением. Эти взаимные «вопросы ожидания», почти не проявленные вербально, определяют содержательно саму атмосферу вечера у Анны Павловны, а структурно они определяют II - VI главы 1 ч. 1т. Характерно, что формально собственно грамматически вопросительных предложений в этих главах очень немного, но именно они открывают нам характер светской беседы и «светскую бестактность» юного Пьера.

В гл. II 4.1 т.1 Пьер обстоятельно отвечает на вопрос Шерер, заданный лишь с тем, «Чтобы сказать что-нибудь и вновь обратиться к своим занятиям». Характер психологического несовпадения механизма светского общения и логики душевных движений Пьера определен грамматически - несовпадением формального вопроса и реально-информативного эмоционально значимого ответа. Последующая III глава 1 ч. 1 т. будет развернутой иллюстрацией - доказательством к этому заявленному несовпадению. Беседы: светскую и оживленно-естественную - как взаимоисключающие типы общения Толстой покажет в этой главе крупнее и подробнее.

Последовательно нам представлены два вопроса, обращенные к аббату: Пьером - о европейском равновесии и Анной Павловной - о климате: «Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии... Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это не понравилось Анне Павловне...

- Как же вы найдете такое равновесие? - начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворное, сладкое выражение...

- Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, - сказал он».

В настоятельной смене существенного вопроса Пьера на свою этикетную формулу Анна Павловна демонстративно требует от собеседников изменения самой манеры общения: оно должно быть не менее формальным и не более оживленно-естественным, чем это принято в светском салоне. Не менее вопроса показателен ответ. Очевидно, что описание изменений мимики и тональности итальянца автор вовсе не случайно предварил собственно ответу на вопрос. Это невербальное сопровождение озвученной фразы ярко характеризует смену не только вопроса и его субъекта, но и самого типа общения.

Еще более показательны ответные реакции князя Андрея на немногочисленные вопросы. Каждая из мгновенно сменяющихся вопросно-ответных пар представляет различные типы общения:

«- Vous enroles pour la querre? mon prince? (Вы собираетесь на войну, князь?) - сказала Анна Павловна.

- Le qeneral Koutouzoff, - сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, - a bien voulu de moi pour aide-de-camp...(Генералу Кутузову угодно меня себе в адъютанты)

- Et Lize? votre femme? (А Лиза, ваша жена?).

- Она поедет в деревню.

- Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?

- Andre, - сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним, - какую историю нам рассказал виконт о m-lle Жорж и Бонапарте!

Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку, Князь Андрей, не оглядываясь, сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброю и приятною улыбкой.

- Вот как!.. И ты в большом свете! - сказал он Пьеру.

- Я знал, что вы будете, - отвечал Пьер. - Я приеду к вам ужинать, - прибавил он тихо... Можно?

- Нет, нельзя, - сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать».

Князь Андрей дает вежливо-формально-четкие ответы хозяйке, что можно считать первым типом общения. И в этом коротком светском диалоге проявляется огромная способность Болконского к такого рода общению и одновременно отсутствие потребности в нем. Он легко входит в разговор, подхватывая и даже развивая предложенный стиль: уж если говорить по-французски, то «как француз», уж если делиться личными планами, то отстраненно давая понять свою значительность и востребованность на избранном поприще. Но так же легко герой прокладывает границу в диалоге - второй ответ он вдруг дает по-русски. Формализованность французского языка в речи персонажей романа неоднократно отмечалась исследователями. Так, интереснейшие наблюдения сделаны А.А. Сабуровым, А.В. Чичериным, Н.М. Шанским, Л.Д. Громовой-Опульской. Поддерживая разговор, князь Андрей легко демонстрирует нежелание светского обсуждения семейных дел и свою готовность не соответствовать формальным ожиданиям общества. В тексте появляется система «увеличительных стекол» - ответы не только укрупненно показывают следующий объект авторского внимания и разговора персонажей, но и одновременно предваряют представление другого типа общения. Так, этот русскоязычный ответ князя обнаруживает «больную тему» разговора. Следующий вопрос Шерер фокусирует ее в проблему треугольника «Болконский - Лиза - светское общество». Отсутствие реакции князя Андрея на эту фразу не только свидетельствует об умении героя выйти из разговора так же легко, как и войти в него или изменить его направление, но и подготавливает к пониманию следующего вопросно-ответного хода - «диалога» князя Андрея с женой. Ответом здесь будет лишь «зажмурился и отвернулся» - второй тип общения (фактически отказ от него). В свою очередь этот молчаливый ответ не только характеризует персонажа, но и, расширяясь, вводит читателя в третий диалог - с Пьером. Эти «Можно? - Нет, нельзя» представляют нам третий тип общения - счастье абсолютного понимания без учета формального выражения, поскольку собственно на вопрос подразумевается безусловное согласие (невербализованное), а озвученное «нельзя» относится скорее к обучению правилам светской беседы. Болконский отвечает на невысказанный, но ощущаемый постоянный вопрос Пьера об одобрении и руководстве его другом. Спрашивающий и обучающий - таковы роли друзей в начале романа. (Л.М. Лотман отмечала сходство системы отношений героев и общения Толстого и Тургенева в начале литературной деятельности автора эпопеи, например, параллелизм повторяющихся вопросов о выборе профессии, пути в жизни). Таким образом, вопросно-ответные формы одной беседы представляют нам три коммуникативных типа, неоднократно представленных на страницах романа позже.

Кроме того, именно здесь мы впервые встречаем неоднократно используемый Толстым в «Войне и мире» прием: вопрос одного из персонажей продуцирует не только ответ или умолчание другого действующего лица, но и членение текста, когда автор словно «крупным планом» демонстрирует нам в последующей главе (или отбивке) значительность обозначенного вопросно-ответным ходом. Каждая из упомянутых реплик князя Андрея и к князю могла бы дать определение отношений близких к нему персонажей и движение их судеб. Мы лишь отметим, что градация типов коммуникации от абсолютно формальной (лжеобщение) до абсолютного понимания (когда общение предполагает обмен не мыслями, а настроением) здесь только представлена. Подробнее эти три коммуникативных типа будут представлены Толстым и, отчасти, проанализированы нами на материале последующих глав романа. Прием членения текста на вопросительной основе для укрупнения масштаба ответа превращается здесь в каскад «крупных планов».

Позволим себе заметать здесь, что смежное по сходству выражение «монтажный кадр» использовал Б.М. Эйхенбаум, комментируя раздвижение и педалирование Толстым языковой метафоры Тьера. Схожие мысли выражены Н.М. Фортунатовым: «Задолго до появления Великого немого Толстой в самом опыте своем дал прообразы его будущих действительно великих открытий: и монтаж кадров, и крупный, средний и дальний планы, и стремительные перемещения объектива, выхватывающего то, что важно и значительно, и съемки одного и того же эпизода в разных ракурсах и с разных точек передающих движение - словом, тех приемов, которые демонстрирует нам современный кинематограф, выступая во всеоружии могучих средств художественной выразительности». Несколько замечаний о родстве методов изображения, используемых Л.Н. Толстым, и средств современного кино, в частности, съемки «крупными планами», сделал П.П. Громов.

Возможно, некоторые приемы работы с текстом предопределяются «духом времени», формирующими новое восприятие приемами- новшествами других видов творчества, например, кинематографическими. Кстати, монтажный принцип Ю.М. Лотман выделяет как черту культуры XX века, замечая хронологическое предшествование собственно монтажному приему в кино соответствующих построений в живописи и поэзии. Пожалуй, в перечень предшественников правомерно внести и Л.Н. Толстого.

Возвращаясь к рассмотрению указанного нами толстовского приема, отметим - каждый раз «входной дверью», указанием на новый объект внимания оказывается предшествующая вопросно-ответная структура. Такое деление текста можно отнести к «актуальному членению» [лингвистический термин, активно используемый в теории и прагматике текста, широко трактующий темо-рематическое коммуникативное деление синтаксических структур]. Ярчайшим образцом такого членения текста служит основание для разделения глав V и VI в 4.1 т. 1. Последние фразы главы V таковы:

«- Ну, для чего вы идете на войну? - спросил Пьер.

- Для чего? Я не знаю. Так надо. Кроме того, я иду... - Он остановился. - Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь - не по мне!».

Первая фраза VI гл.: «В соседней комнате зашумело женское платье». Зачем автор членит на главы единый временной и пространственный континуумы? Почему объединить в VI главе семейное объяснение князя Андрея и маленькой княгини, диалоги Болконского и Пьера, попойку у Курагина можно, а последовательное течение беседы следует прервать? Безусловно, случайным такое деление текста быть не может. Очень точно подобные ситуации характеризует замечание Ю.М. Лотмана, сделанное им по другому поводу: «... кажущаяся неоконченность или неначатость являются в художественном произведении особо маркированным конструктивным приемом».

Представляется, что здесь авторская воля направлена на то, чтобы дать обширное дополнение, объяснение и комментарий к скупому ответу князя Андрея. Следующая за его репликой композиционная структура является толстовской интерпретацией ответа - укрупненным объяснением: какая именно у князя Андрея «эта жизнь» и почему она «не по мне». В данном разделении глав перед читателем - очередной крупный план, спровоцированный вновь вопросом. Несовпадение ценностей, норм и даже светских манер Болконского и княгини Лизы, их взаимное несчастье проявится в этой главе многовариантно. И самыми показательными в этом отношении для нас оказываются именно вопросительные формы. Например, первой фразой персонажа в отделенной приемом актуального членения VI главе будет вопрос княгини Лизы: Отчего, я часто думаю, - заговорила она, как всегда, по-французски, поспешно и хлопотливо усаживаясь в кресло, - отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, messieurs, что вы на ней не женились». Трудно определить истинный жанр этого высказывания - ни вопрос, ни побуждение к действию. Ведь не сватает же княгиня Лиза двадцатилетнему Пьеру и собственному мужу сорокалетнюю Анну Павловну?! Просто продолжает светскую беседу (со свойственными ей концертностью и ритуальностью), не учитывая смены обстановки. Поверхностность и формализованность этой фразы автор подчеркнул указанием на выбор ею французского языка. А воспроизведение ее слов по-русски не может быть у Толстого случайностью. Полагаем, так подчеркнута неспособность молодой Болконской общаться без кокетства и задумываясь над своими словами. Для речевой характеристики этой героини двуязычие было бы авторским расточительством. Ведь и французская речь должна указывать или на сложность мысли, или на обезличенность общения. Степень обезличенной светскости у княгини Лизы - превосходная. Выделение чего-либо в ее фразах этот абсолют не подтвердило бы, а, напротив, поставило в один ряд с другими формами общения.

Заметим, что, вторгаясь в диалог друзей продолжением светского праздноречивого полилога, не допускающего личностных реплик, княгиня Лиза все-таки проявляет в своем вопросе внутреннюю омраченность неудачным супружеством. Мысль о том, что объединяет людей в семью, заботит Болконскую. Готовность обвинять сильный пол тоже вполне проявлена - движение беседы предопределено. Все последующие вопросы и ответы княгини Лизы в этой главе (сменяя тон от капризно-игривого, которым она говорила с Ипполитом в гостиной Шерер, до откровенно-сердитых слез) укажут нам, почему для Болконского «эта жизнь не по мне».

Можно утверждать, что вся глава является развернутым ответом автора па вопрос персонажа. Полагаем, что такого рода отношения между единицами композиционного членения «Войны и мира» могут служить иллюстрацией к утверждению М.М. Бахтина: «Все синтаксические словесные связи, чтобы стать композиционными и осуществлять форму в художественном объекте, должны быть проникнуты единством чувства связующей активности, направленной на ими же осуществляемое единство предметных и смысловых связей познавательного или эстетического характера, - единством чувства напряжения и формирующего охвата, обымания извне познавательно-этического содержания». Упомянутая уже нами система «увеличительных стекол» получает здесь мощь телескопа. Такова же основа и для отбивки внутри этой VI главы, отделяющей сцену кутежа у Кураги на:

«- Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?

- Честное слово!

отбивка

«... Хорошо бы было поехать к Курагину», - подумал он... Он поехал к Курагину».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Взаимодействие поэзии и прозы в новеллистике В. Набокова
Эсхатологические мотивы современной мифологии в России конца ХХ - начала XXI веков
М. Волошин и В. Брюсов на страницах журнала «Весы»
Эсхатология как герменевтика
Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Вернуться к списку публикаций