2012-09-25 12:49:57
ГлавнаяЛитература — Отвечающая природа образа: Наташа Ростова



Отвечающая природа образа: Наташа Ростова


Послевоенная встреча Пьера и Наташи представит нам стремительное пробуждение и развитие глубоко вызревшего, но внешне потухшего чувства героев, пришедших к этому диалогу сильно изменившимися. Именно эти главы завершат последний том романа и подведут читателя к абсолютности взаимопонимания героев в эпилоге. Глава XV - экспозиция к началу диалога. Она указывает нам на изменившуюся манеру Пьера неопределенно-положительно отвечать на любой, важный или ничтожный, вопрос; на редкую мысль о Наташе как о приятном воспоминании давно прошедшего; на главный вопрос, ведущий Безухова на встречу с княжной, вопрос о Болконском: «Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?». Вместе с хозяйкой его встречает «еще кто-то в черном платье». И эта персона начинает стягивать вокруг себя напряженную атмосферу таинственной значительности, сопричастности тому, что интересует Пьера. Приветствуя гостя словами об объединяюще-главном - о князе Андрее, Болконская почему-то включает в общий круг и ее: «Да,.. Он и последнее время часто говорил про вас, - сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновенье поразила Пьера.

- Я так была рада, узнав о вашем спасении. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. - Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что-то сказать, но Пьер перебил ее». Пьер оживленно обращается к княжне, отмечая про себя усиливающий общее впечатление от «незнакомки» ее «внимательно ласковый, любопытный взгляд». Его реплика о судьбе князя Андрея попасть перед смертью к Ростовым вынуждает княжну спросить Пьера о своей компаньонке: «Вы не узнаете разве?». Вопрос сгущается очередным подчеркиванием автором выражения «внимательных глаз» инкогнито. И тут же в сознании Пьера этот вопрос вполне оформляется и начинает переплавляться в ответ, который стремится так же отсрочить истину узнавания, как и старательное бегство от самого вопроса: «Но нет, это не может быть? - подумал он. - Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того». Извне, голосом Болконской дается, кажется, нежеланное разрешение: «Наташа». И этот ответ вдруг оказывается больше самого вопроса - он вскрывает сокровенную тайну: «... уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.

В первую же минуту Пьер невольно и ей, и княжне Марье, и, главное, самому себе сказал неизвестную ему самому тайну... что он любит ее». Именно этого ответа себе, оказывается, хотел избежать столь комфортно обновленный Безухов, потому и оспаривает его во внутренней речи: «Нет, это так, от неожиданности», - подумал Пьер. Но... еще сильнейшая краска покрыла его лицо, и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу».

Автор сам комментирует причину «неузнанности» - огромную перемену в Наташе, третий раз в короткой главе подчеркивая принципиальнейшую теперь черту ее облика (по совместительству и «зеркала души»): «... теперь... не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые и печально-вопросительные». С разрешением через вопрос «внешний» вопроса «внутреннего», эффектом познавания себя через узнавание собеседника глава заканчивается. Теперь начнется собственно диалог. И «центр тяжести» в этой беседе сразу переместится - в общем разговоре Пьер и Наташа направляют реплики только друг другу. Многочисленные безответно-риторические вопросы Пьера о гибели Пети Ростова вызывают замечание княжны о спасительности в таких обстоятельствах веры в бога. Пьер останавливает ее поспешным «Да, да», и следует реакция Ростовой: «- Отчего? - спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру». Только его ответ интересует ее: не дослушав объяснений Болконской, девушка «Опять вопросительно поглядела на Пьера». И дав Наташе этот ответ, «Поспешил отвернуться от нее и обратился... к княжне... с вопросом о последних днях жизни своего друга». Слишком стремительно движется навстречу друг другу уже вполне осознаваемая любовь Безухова и зарождающаяся от желания жить любовь Наташи, «...еще неосознанно направленная на Пьера. А это значит - не только особое доверие, особая открытость, особая свобода, но и несвобода - от высшего нравственного суда, суда любви». И в стеснении от нового чувства Безухов расспрашивал о друге княжну, а параллельно спрашивал себя «О впечатлении, которое производили его слова на Наташу... он с ее точки зрения судил себя». Неизбежно его реплики переадресовались: «Так он смягчился? - говорил Пьер [Болконской]. - Какое счастье, что он свиделся с вами, - сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами».

Это ответ себе, ответ на вопрос, который вел его в дом княжны, отчасти - ответ на вопрос о собственной судьбе, задать который он еще и не решается. Но совпадает этот ответ и с тем, как оценивает случившееся Наташа: «- Да, это было счастье, - сказала она тихим грудным голосом, - для меня наверное это было счастье...». Ростова «дрожа и задыхаясь» расскажет о том, «чего она еще никогда никому не рассказывала».

Мы не услышим ее рассказа, но автор укажет нам, что «Этот мучительный и радостный рассказ был, видимо, необходим для Наташи. Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевными тайнами». Как заметила О.В. Сливицкая, у Болконского и Безухова ничтожнейших подробностей было мало, а «Задушевные тайны касались больше духовной, а не душевной жизни - признак того, что произнесенное слово явилось результатом уже проделанной умственной работы». В отличие от них, девушка выплескивается в разговоре полностью, без остатка.

Не только Наташа достигает абсолюта открытости в общении, но и Пьер - в способности постигать другого. Всегда чуткий слушатель, сейчас от внутренней самопроверки присутствием Ростовой он «...приобретает особую силу проникновения в то, что говорится, и, главное, в душевное состояние собеседника». И потому «... он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, что она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая». Это понимание до растворенности, до самоотождествления с собеседником, на что нам укажет недоумение Пьера «Отчего он вдруг один остался во всем мире», т. е. «лишь» с княжной и Николенькой Болконскими после ухода Наташи. Глава закончена. В следующей - слово за ним. Он даст свой ответ на откровенность Ростовой.

Но и в эту исповедь еще предстоит войти через «врата» общей беседы. Глава XVII открывается указанием на неловкость, охватившую трех собеседников по окончании серьезного и задушевного разговора. «Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках - совестно, а молчать - неприятно, - потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься». «Земные» вопросы княжны снимают напряженность и позволяют легко общаться: «- Вы пьете водку, граф?»; «- ... вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?»; «- А вы строитесь?».

Из бытовых вопросов у этих собеседников неизбежно прорастает большее - вопросы нравственности и проверка соответствий в системе ценностей друг друга. И провоцирует эту «доработку» простого вопроса и ответа одно только присутствие Наташи: «- Скажите, вы не знали о кончине графини, когда остались в Москве? - сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.

- Нет, - отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование... - Я узнал это в Орле, и вы не можете себе вообразить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, - сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. - Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся - всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше... Мне очень, очень жаль ее, - кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи». Он отвечает на конкретный вопрос одной женщины и сдает экзамен другой, подтверждая общность своего и ее жизненного опыта и сердечных (а затем и умственных) извлечений из него. При этом внутренне он задается вопросом о возможности полного соединения с этой девушкой. И сам себе отвечает за нее внутренне, потому и внешний взгляд ловит то, что подсказывает понимание «как должно быть в этих обстоятельствах»:

«- Да, вот вы опять холостяк и жених, - сказала княжна Марья.

Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось».

Но не кажущийся, а действительный человеческий интерес и крепнущая связь взаимопонимания, подкрепленная ретроспекцией прежнего опыта постижения друг друга, ведут Безухова к откровенности:

«- Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? - спросила его Наташа, слегка улыбаясь. - Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?

Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях».

Как и в предыдущей главе (которую всю можно считать развернутой репликой Наташи), слова Пьера (его ответная реплика) даются в авторском воспроизведении. И вновь Толстой акцентирует внимание читателя на важности «сотворчества» слушателя, его участии в порождении чужой речи: «Наташа... следила за Пьером,.. видимо переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что она понимала именно то, что он хотел передать... она понимала и то,.. что он ... не мог выразить словами». Прежде, до войны испытанное Пьером ощущение разрешаемости, проясненности всего в присутствии Наташи, на наш взгляд, возвращается к нему в новом варианте. Раньше «представление ее» устраняло страшный вопрос всей его жизни: «Зачем?», теперь атмосфера ее слушания и понимания позволяет ему видеть «как будто новое значение во всем том, что он пережил». «Отвечающая» функция образа Ростовой позволяет ему находить ответы или прояснять еще не вызревшие вопросы. И девушка ощущает в себе способность не понять, а почувствовать то, что и сам Пьер еще не в силах сформулировать:

«Пьер начал было рассказывать про Каратаева...

- Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека - дурачка.

- Нет, нет, говорите, - сказала Наташа. - Он где же?».

Автор не указывает, в чем было «новое значение». Важно другое - «процесс кристаллизации жизненного опыта», устранение из воспоминаний поверхностного и проявление того, что прежде сознанием игнорировалось, их переплавка в духовное достояние свершается Пьером теперь не во внутреннем диалоге, а в общении с Наташей. «Итоги душевной работы одновременно выговариваются и осознаются, а стало быть, становятся «моими» тогда, когда переданы «другому». Именно наблюдая, как Наташа «На лету ловила еще невысказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера», княжна Марья «Видела возможность любви и счастья между Наташей и Пьером».

Но не только Безухов в присутствии Ростовой познает, зачем случилось с ним то или это. Он должен и ей дать ответ - куда двигаться дальше. «Пьер кончил свой рассказ. Наташа... продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, что он не высказал, может быть...

- Говорят: несчастия, страдания, - сказал Пьер. - Да если бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, что как нас выкинет из привычной дорожки - все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, - сказал он, обращаясь к Наташе.

- Да, да,... сказала она, отвечая на совсем другое, - и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала».

Как некогда с объясняющимся в любви князем Андреем соглашался «о своем» Пьер, так и Наташино «да» подтверждает лишь первую часть его реплики: «ради бога, сначала пережить все это». Недавнее прошлое сконцентрировало в себе всю ценность жизни. Будущего для себя она не мыслит. И именно к этому будущему направляет ее собеседник, подчеркивая: «Это я вам говорю». Чутко прочитывая истинную направленность формального согласия «да, да», он молчаливо переспрашивает: «Пьер внимательно посмотрел на нее.

- Да, и больше ничего, - подтвердила Наташа.

- Неправда, неправда, - закричал Пьер. - Я не виноват, что жив и хочу жить; и вы тоже.

Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала.

- Что ты, Наташа? - сказала княжна Марья.

- Ничего, ничего. - Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру». Слова адресовались собеседнице, а истинный ответ - собеседнику. Улыбка сквозь слезы - невербальное подтверждение, что «и она тоже» жива и хочет жить, что из горя минувшего прорастает радость предстоящему. Разговор втроем закончен. Пьер уходит. Но глава продолжается. Наташа и Марья скажут друг другу много важного о Болконском и Безухове. А закончит главу крупный план: «Та же шаловливая улыбка... долго оставалась на ее лице». Этой улыбкой развивается и отверждается молчаливый ответ Пьеру, согласие с ним. Предположим, что не только Наташа для Пьера, как открыто указано автором, но и он для нее, становится неким «скрытым ответом». Как и все важнейшие разговоры в романе, диалоги Пьера с Наташей «Не имеют ощутимых результатов: эмпирический опыт другого человека не усваивается, логика его доводов не изменяет собственных убеждений... но происходит другое, не менее важное, - человек входит в иное душевное состояние».

В следующей главе Безухов снова готовится к визиту в дом Болконских. Но сравнительно с вчерашним это другой Пьер - теперь все представляется ему совершенно иным, все люди славны и приятны, и своих домашних он экзаменует вопросами о будущем, о детях, о женитьбе, о Наташе. И она встречает его совсем другой - «Такою же, какой он знал ее почти ребенком и потом невестой князя Андрея». Не вчерашний вопросительно-печальный, а возрожденный, прежний «веселый вопросительный блеск»... светился в ее глазах».

На протяжении нескольких страниц герои не скажут друг другу ни одного слова. Осознание движения друг к другу катализируется диалогами с княжной Марьей. Обращенные к ней вопросы и ожидание ответа, который в глубине души уже дан самому себе, составляют одно из самых поэтичных и проникновенных мест романа.

Движение самой княжны от объединенности с Пьером и Наташей общей скорбью по князю Андрею к сопереживанию счастья их взаимной любви заслуживает отдельного рассмотрения. Мы же обратим внимание только на один, многократно повторяемый в последних главах четвертого тома вопрос об отъезде Пьера: «В Петербург?». Этот вопрос не раз зададут себе и друг другу Пьер, Болконская и Ростова. Он сопроводится несколькими вариантами ответа и непременно напомнит о фразе Наташи при расставании с Болконским: «Не уезжайте!». Теперь нет страха пустоты, душевной бездеятельности, предчувствия разрушительности разлуки. Прощайте, граф, - сказала она ему громко. - Я очень буду ждать вас, - прибавила она шопотом». И два месяца Пьер будет повторять эту фразу. Толстой дважды подчеркнет значительность осмысленной Наташей деятельности, необходимости преодоления, душевного труда для сохранения и преумножения объединяющих чувств: «Да, да, как она сказала? Я очень буду ждать вас».

Закроет последний том романа и подведет нас к эпилогу реплика героини, формально адресованная княжне Марье, а на самом деле - продолжающая дистантный диалог с Пьером и внутренний диалог с собой: «- Только для чего же в Петербург! - вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: - Нет, нет, это так надо... Да, Мари? Так надо...». В.В. Ермилов находит, что и сама девушка «почувствовала реминисценцию» со сказанным когда-то Болконскому: «Целый год!... Да отчего ж год? Отчего ж год?». А почувствовав, поспешно ответила не на этот вопрос, а утвердила вызревшее в себе осознание необходимости действенного ожидания, понимание «должного» для семейного счастья. Справедливо замечено В.Е. Хализевым и С.И. Кормиловым: «Чувство безоглядно-вольное, столь свойственное ранней молодости, сменяется у героев этической встревоженностью; они начинают повиноваться требованиям жизни. И в этом зрелом мироотношении Толстой усматривает не меньше поэзии, чем в юной, не знающей границ свободе».

Действительно, даже положение этой Наташиной фразы в тексте свидетельствует об особом логическом ударении, которое делает на ней автор. «Как надо» мы увидим в эпилоге, где «мотив взаимопонимания достигает своей кульминации. Это высший предел доступной для людей душевной близости».

Особенности эпилога, как и превращение для Пьера предсвадебной поры «счастливого безумия» в критерий истинности, верности оценок всех жизненных проявлений мы уже комментировали, открывая этот раздел «отвечающей» функции образа Наташи. Подводящая к абсолюту эпилога последняя из фраз, которые мы анализировали, позволяет расширить трактовку образа. Думается, не только для Пьера, но и для автора Наташа служит воплощением ответа на вопрос. Но какой вопрос? Во-первых, указанный А.А. Сабуровым: «Основной идейной задачей, которую выполняет героиня романа, является ответ на вопрос: как русская женщина из передовой дворянской среды, хранящей в своем быту национальные традиции, участвует в событиях 1812 года, как откликается она на всенародный подъем эпохи Отечественной войны». Во-вторых, вероятно, она отвечает на более широкий вопрос - как участвует в жизни настоящая женщина, как строит жизнь и откликается на нее.

Общим местом является констатация особой симпатии автора к этой героине, а некоторые исследователи обнаруживают разнообразные проявления сходства Толстого и Ростовой, утверждая, что не только Флобер имел право на подобное высказывание: «Мадам Бовари - это я». Очевидна параллель между семействами Безуховых в эпилоге и Толстых в пору написания эпилога (семь лет супружества, четверо детей, новорожденный сын), но засвидетельствована многими неудовлетворенность Софьи Андреевны рамками семейного быта. Можно согласиться с мнением А. Разумихина: «Писатель же до конца дней своих оставался верен своей точке зрения, нет, не на «женский вопрос», а на роль и место женщины в его собственной жизни. Такой и никакой иной, смею полагать, желал он видеть супругу Софью Андреевну. Но главное, для Л. Толстого Наташа - та самая жизнь, в какой все, что ни делается, все к лучшему [один из вариантов названия романа], и в которой никому не ведомо, что ждет его завтра. Финалом книги становится... мысль: сама жизнь со всеми ее беспокойствами и тревогами и есть смысл жизни, в ней итог всего и в ней ничего нельзя предвидеть и предсказать, она же и есть та искомая героями Льва Николаевича истина». Кажется, в последней фразе четвертого тома Толстой устами Наташи ответил не только Болконской, Пьеру и самой Наташе (что мы уже рассматривали), но и указал на развернутый ответ эпилога, предлагая его читателю (в том числе первому - собственной жене).

Подводя итоги сказанному, еще раз подчеркнем принципиальную важность многократно проявленной в романе «отвечающей» функции образа Наташи Ростовой. Отметим способность других образов приобретать «вопросную» или «ответную» окрашенность в разных эпизодах романа (например, Пьер, олицетворяющий вопрос в гостиной Шерер и «разрешающий» посткурагинскую безысходность в душе Ростовой).

Следует отметить используемые Толстым многочисленные стилистические и изобразительные приемы, среди которых: прямая номинация персонажа ответом на внутренний вопрос другого действующего лица, дистантный диалог героев (в том числе ответ действием на внутренний вопрос адресата), разрешение внутреннего вопроса через устранение внешнего (например, понимание Пьером своего чувства к Наташе через узнавание ее в инкогнито).

Рассмотренные нами вопросно-ответные основания членения текста дополняются. Как убеждает анализ последних глав четвертого тома, отдельная глава может трактоваться как реплика Наташи, а следующая послужит ответом Пьера. Отделение же эпилога от четвертого тома тоже базируется на «актуальном членении», указывая, как именно «Надо». При этом Наташин ответ «Надо» противопоставится другому ответу на схожий вопрос и проявит несовпадение двух систем ценностей и двух программ поведения девушки.


Бужинская Дарья Сергеевна



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева
«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи
Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях B.C. Высоцкого
Вернуться к списку публикаций