2012-09-25 11:45:03
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов



Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов


Собственно ответы, от которых зависит для князя Андрея и Пьера сама возможность жизни, они должны давать постоянно, варианты решения будут рождаться «не одним рассудком, а всем существом и чувствами», и меняться эти варианты будут всю жизнь. Справедливо замечание В.И. Камянова, что для героев Толстого характерно не мнение, а сомнение. Вот у князя Андрея к началу встречи ответ был отрицательным, а по завершении «Началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь». «Нет!... Вы не должны так думать» - начинала главу реплика Пьера. «Да, коли бы это так было!», - соглашается в ее заключении Болконский. Соглашается с безуховским: «Надо жить, надо любить, надо верить...». Здесь из начального непонимания собеседников родилось полное совпадение их взглядов, точка единства итогов «духовной ревизии мира». Итоги, по замечанию Камянова, психологически грустные - нет веры, любви, есть осознание их необходимости, долженствование их поиска, движения за разрешением. В какую сторону двинется каждый? Может быть, одним из самых активных действующих лиц в этом разговоре выступает природа, ее присутствие дает свой комментарий к позициям героев, иногда - оппонируя или заставляя читателя ставить собственные вопросы и решать их. Всмотримся пристальнее:

«... надо верить, - говорил Пьер, - что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо)»;

«Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «Правда, верь этому»;

«... он поглядел на небо... и в первый раз после Аустерлица он увидал то высокое, вечное небо, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе».

Вокруг и внутри Болконского все меняется в единстве: зреет в душе жажда веры в целесообразность и связность мироустройства, и «мир» как внутренний порядок всего и вся туг же начинает выстраиваться вокруг, подтверждая свое существование. (Орфографические и лексические варианты слова «мир» в романе указаны Э.В. Зайденшнур и подробно проанализированы С.Г. Бочаровым и Г.Я. Галаган, хотя и оспариваются Б.И. Бурсовым со ссылкой на Б.М. Эйхенбаума). И река переносит князя Андрея к родительскому дому (в перспективе - к возрождению на новом уровне его наследственной жажды деятельности на общественном поприще) или просто символизирует его движение к внутреннему изменению. (Оно только началось, до окончательной фазы Отрадного - годы. Кстати, возвращаясь из Отрадного, Болконский вспомнит Пьера на пароме и вполне согласится с ним). А может быть, изменчивая стихия под паромом - свидетельство зыбкости сегодняшних убеждений Пьера, их, по большому счету, промежуточности и способности обратиться в собственную противоположность? Ведь герой дважды произносит:

«На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды - все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды...»;

«... надо верить, что мы живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно, там, во всем (он указал на небо)».

С.Г. Бочаров подробно комментирует, как «мир» (космос) противопоставлен «мiру» (мирской жизни) подобно антитезе неба и земли. Но возможно ли из всего «мира» как «огромного, гармонического целого» изъять землю? Как же «во всем мире царство правды», а «на этой земле нет правды - все ложь и зло», при этом «Мы теперь дети земли, а вечно - дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармоничного целого?» - сейчас составляю, будучи «земным». И о котором из этих противоречивых суждений шепчет князю Андрею волна: «Правда, верь этому»? Волна, безусловно, земная, а утверждает единство мира (В.И. Камянов назвал это иронией земного над умственным).

В предыдущей главе персонажи давали противоречащие вербальные и невербальные ответы, а в этой Толстой оставляет читателю возможность выбирать из многообразия ответов, не только осмысленных и прочувствованных Пьером и Андреем, но и ощущаемых из вне; и, кажется, навсегда оставляет вопросы открытыми, а героев - еще более ищущими. Во всяком случае, следующая глава представит беседу Болконского и Безухова с богомольцами княжны Марьи, и характер вопросов, адресуемых Пьером к странницам, убедит в том, что масонство на этом этапе уверило героя в безусловной истинности соединения с богом и служения народу, но Безухов еще только изучает, познает и умозрительно признает и «высоко ценит» все связанные с этим чувства.

Позволим себе сделать отступление и предположить, что представляющая сцену с «божьими людьми» у княжны Марьи глава XIII тесно связана с полемикой о «любви к ближним»:

«- Да как же жить для одного себя? - разгорячась, спросил Пьер. - А сын, а сестра, а отец?

- Да это все тот же я, это не другие, - сказал князь Андрей, - а другие, ближние, le prochain, как вы их с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochain - это те твои киевские мужики, которым ты хочешь сделать добро».

«Любовь к ближнему», представляющаяся Болконскому опустошенной банальностью, на что указывает его переход на французский язык; и отмеченное князем Андреем движение Пьера к близкому для княжны Марьи христианскому пониманию добродетелей, его восприятие бога и религиозности, потребовало развернутой иллюстрации, которую и представляет следующая глава.

В богучаровском споре заложены и другие текстовые проспекции, поэтому внимательного читателя не удивит и последующая переоценка Пьером масонства и новый кризис (очередной винт противоречий заметен уже и в этой беседе). А очевидное для Г. В. Краснова первенство Пьера в этом споре, определяемое его мыслью о мужиках и о боге, представляется нам сомнительным. Пожалуй, сам автор не выбрал здесь «верных и правых». (Кстати, в плену Пьер вспомнит об этом разговоре и вполне согласится с мыслью князя Андрея об отрицательном счастии).

Безусловно, побеждает в этом споре только авторское доказательство способности людей к единению и взаимопониманию. Более, чем любой другой разговор в романе, именно богучаровский спор характеризуется суждением Г.Я. Галаган: «... диалог в художественной структуре «Войны и мира» как путь разрешения кризисных психологических состояний героев, как выход к процессу общения вне узких сословных и социальных границ принципиально важен... в диалогах героев «Войны и мира» первостепенно важно испытание собственных концепций, обнажение в них истинного и ошибочного. В движении героев к истине диалог активен и плодотворен, а главное - возможен».

В ракурсе нашей темы богучаровский спор можно определить как совершенно уникальное проявление стихии вопрошания в ее толстовской специфике - это единственный эпизод романа, в силу поэтической притягательности и мировоззренческой глубины фиксируемый в памяти любого читателя и анализируемый всеми исследователями, но при этом остающийся тайной. Однозначной трактовки вопросов и ответов, представленных в этом споре, иерархии в системе обсуждаемых цешюстей, выявления авторской модальности и концептуальности, даже конкретных границ сцены с позиций членимости текста - выработать не удается. Подобно редчайшим шедеврам, богучаровскии спор оказывается востребованным каждым, кто прикасается к «Войне и миру», и каждый обнаруживает в нем свою, жизненно важную истину и свой путь движения к ней, спустя время открывая для себя эти же главы совершенно другой гранью, иногда - даже противоположной, но всегда не успокоительно-констатирующей, а побуждающей к вопросу и размышлению. Нам этот эпизод представляется авторской декларацией вечного поиска истины и невозможности вынесения однозначного общеупотребительного ответа. Воспринимая богучаровский спор не только как диалог двух персонажей, но и как диалог писателя с читателем, способный продолжаться неопределенно долго и обновляться с каждой новой попыткой прочтения, считаем возможным сослаться в своем прочтении этого эпизода как декларации вечного поиска на мнение М.М. Бахтина: «В любой момент развития диалога существуют огромные, неограниченные массы забытых смыслов, но в определенные моменты дальнейшего развития диалога, по ходу его они снова вспомнятся и оживут в обновленном (в новом контексте) виде».

Очередной кризис, одна из длительнейших «остановок жизни» (в романе разворачивается со второй по пятую часть второго тома) настигает Пьера в 1811году, после совершенно определившегося внутреннего конфликта с петербургским масонством. Кризис этот показан в романе динамично, его неизбежность предугадывается и в главах, повествующих о периодах увлеченного следования за подсказанной истиной. После крамольной попытки преобразовать самое масонство Безухов пытается победить парализующую его «тоску» путем нравственного самоусовершенствования, рекомендованного Баздеевым. Повествуют об этом страницы дневника Пьера, и можно отметить, что единственными грамматически проявленными вопросами в них оказываются однажды уже замеченные нами «отвечающие» вопросы Осипа Алексеевича: «Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена?... Какая есть главная и первая цель из этик трех?». Можно предположить, что такая форма высказывания принципиальна для образа Баздеева и многое обозначает в системе взаимоотношений персонажей.

Моральное самоусовершенствование Пьера - единственный этап его духовной работы, не имеющий соответствия в практике менее отвлеченного князя Андрея, но очень близкий поискам самого молодого Толстого (В.В. Ермилов полагает эти дневниковые записи Пьера самопародиями автора, поднимающими вопрос о состоятельности морального самоусовершенствования вне участия в социальной практике, хотя в недавней публикации В.И. Щербакова доказывается использование Толстым записей Петра Титова).

Для нас важно, что в этом периоде «предкризиса», попытках «согласовать себя» с продиктованной свыше истиной Пьер не задает вопросов, он словно стремится удержать облегчающую существование, но не дающую принципиальных открытий фазу отрешенности от надвигающегося «винта». Но подспудно вопросы обозначаются, например, удивлением репутацией жены, о которой Пьер «Знал, что она была очень глупа», но которая успела приобрести себе репутацию «d une femme charmante, aussi spirituelle, gue belle» (прелестной женщины, столь же умной, сколько прекрасной). И потому Пьер «Со странным чувством недоумения и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии». Несколькими годами ранее, перед вступлением в ложу, Пьера разочаровала относительность истинности и справедливости, на новом витке разочарований - относительность человеческих представлений о разуме и его силе.

Далее дневники героя представляют нам ряд его вопросов, подразумеваемых через «прорывающиеся» из подсознания ответы (об Элен и Друбецком, о своей роли в обществе жены и пр.; мы рассматривали их в связи с проблемой искренности человека с самим собой). Как результат нравственного самоусовершенствования - восстановление супружеских отношений с графиней. А это уже проверенная дорога к ощущению бессмысленности, призрачности жизни, к разрушению целостности мира «прокручивающимся» винтом вопроса «Зачем?». Автор не показывает нам этот путь, но уже проанализированные нами главы, представляющие сближение Наташи с князем Андреем и самоустранение Пьера, вполне определенно характеризуют амплитуду и вектор его очередного расхождения с Болконским: «... и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В то же время замеченное им чувство между покровительствуемою им Наташей и князем Андреем, своею противоположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять ему все представлялось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «К чему?». На многие главы герой выпадает из поля зрения автора и читателя, но направление его движения сомнений не вызывает.

Обратим внимание на роль, которую играют в подготовке нового душевного и интеллектуального состояния субъективные, не осознаваемые самим героем его чувства и ощущения из сферы личного, интимного (об этих проявленных в вопросах об Элен и Наташе внутренних противоречиях героя мы говорили раньше). Это «подводное течение» к состоянию очередного кризиса можно прокомментировать суждением М.Б. Храпченко: «Одним из существенных качеств внутренней жизни людей, изображенной Толстым, является ее многослойность. Среди психических явлений, запечатленных художником, существуют процессы разной глубины, разной степени их осознанности. Некоторые из них протекают как бы на поверхности внутреннего мира, другие глубоко затрагивают человека, но не всегда ясно им осмысляются, третьи развиваются в глубинах подсознания. Но слои эти не обособлены друг от друга; то, что формируется подсознательно, в силу определенных обстоятельств входит в сферу сознания и, наоборот, чувства, владевшие ранее человеком, могут затем долгое время жить в нем подспудно. Воссоздавая движение мыслей, чувств своих героев, Толстой открывает то, что совершается в глубинах их души и о чем сами герои либо не подозревают, либо лишь смутно догадываются. Происходящее в глубинах души с точки зрения Толстого, часто более истинно, чем осознанные чувства; это истинное нередко вступает в противоречие с тем, что переживает тот или иной герой в данный момент».

Ч. 5. т. 2. начнется определением состояния Пьера, переехавшего в Москву и переживающего новый виток уже почти привычного недоумения- разочарования. «Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из-за границы, кто-нибудь сказал бы ему, что ему ничего не нужно искать и выдумывать, что его колея давно пробита, определена предвечно и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении. Он не мог бы поверить этому! Разве не он всею душой желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? Разве не он учреждал школы и больницы и отпускал крестьян на волю?. Заметим, что мы процитировали отрывок с авторской речью, но представляющий гипотетическое суждение самого героя. Для нас очевидна справедливость замечания А.В. Чичерина: «Его [Пьера] пытливость постоянно сказывается в преобладании вопросительной формы, особенно в его размышлениях: «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть?... К чему? Зачем?». Но здесь вопросительная форма выбирается для высказываний, на первый взгляд, претендующих на абсолютную утвердительность - ведь о собственном прошлом большинство судит уверенно. Предположим: для Толстого Пьер настолько «не большинство», что его поиск своего места, роли, цели, смысла... может иметь и ретроспективный характер.

Возвращаясь к анализу очередного кризиса Пьера, отметим, что герой приходит к нему с опытом преодоления - своим и Болконского, с некогда совместно признанным: «надо жить...». И складывается внешне - устойчивая, а внутренне - «заваливающаяся» картина мира. «На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и отвращения к жизни; но та же болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками, была вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидала его. «К чему? Зачем? Что такое творится на свете?» - спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день, невольно начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них...».

Последовательно развенчиваются Пьером традиционные и обогащенные масонством добродетели: одна из самых глупых женщин в мире, Элен, представляется людям светочем мудрости; декларирующие щедрость и любовь к ближнему масоны скупятся на рублевые сборы для бедных и живут интригами; презираемый в пору своего величия Бонапарт, становится обожествляем, утратив величие; сорок сороков церквей в Москве звонят о христианской любви к ближнему, «А вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью».

Пьер оперирует утверждениями, а не вопросами - теперь это уже привычная, всеобщая, общепризнанная ложь. Однако она по-прежнему «Как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. «Я понимаю эту ложь и путаницу, - думал он, - но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть, так надо! Но мне-то куда деваться?» - думал Пьер». В этом кризисе минимум вопросов, но в них концентрируется самое главное: во-первых, проблема понимания и объединения людей; во-вторых, проблема личной сопричастности, даже ответственности за все происходящее в мире и поиск собственного места в этом мире. Внутренняя речь персонажа закапчивается этим вопросом, далее последует авторский комментарий. Но само высказывание: «Но мне-то куда деваться?» оказывается в центре сверхфразового единства, имеет интерпозитивый характер и не только подытоживает внутреннюю речь героя, но указывает на предмет толстовского анализа. «Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда, в глазах его, соединялась со злом и обманом. Чем он не пробовал быть, за что он ни брался - зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их... Он читал и читал все, что попадалось под руку... Пить вино для него становилось все больше и больше физической и вместе нравственною потребностью».

Очень важно сопоставление двух «винтовых» кризисов Пьера для обнаружения логики конкретного характера. Уже из приведенного толстовского комментария может быть выведена закономерность психологии духовного поиска Безухова, предопределяющая его «каратаевский» период. В.И. Камяновым замечено, что герой «с одной стороны, не может прекратить поиски нравственного абсолюта,... с другой - напряжение поисков, несогласие с собой, внутренняя дисгармоничность, неуловимость искомого угнетают его». Когда мысль Пьера «прокручивается» на свернутой резьбе винта, он стремится разом разрешить проблему вопрошания, обрести покой двумя способами: либо приняв истину старшего друга (Болконского, Баздеева, Каратаева), либо «отбросить умственную «подзорную трубу», глядеть не в смутную даль, а прямо перед собой». Избранный Пьером в 1811 году путь «бегства» от мучительных вопросов через непрерывное чтение и винопитие дает именно возможность «интеллектуальной близорукости» - «... готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность се. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось». Однако от смены фокуса зрения проблемы не меняли своего реального масштаба: «... поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными». И спасение от вопросов перерастает для Пьера в необходимость бегства от самой жизни, более того, в его восприятии мирная жизнь оборачивается войной, бессмысленным смертоносным разрушением, а люди представляются солдатами, ищущими способ самосохранения в столь же бессмысленной изобретенной деятельности. «Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами».

В завершающей главу внутренней реплике Безухова - самый эсхатологичный из его ответов на собственный вопрос: «Но мне-то куда деваться?» В этом ответе бессмысленная и обесцененная жизнь отождествляется со смертью и порождает такой же священный ужас и крушение всех традиционных ценностей: «Нет ни ничтожного, ни важного, все равно; только бы спастись от нее, как умею! - думал Пьер. - Только бы не видать ее, эту страшную ее».

В этой главе внутренняя речь персонажа постоянно перемежается авторской. Тем очевиднее значительность организующих безуховский монолог принципиальнейших высказываний: вопроса и ответа. Об особой значимости внутренней речи в произведениях Толстого обстоятельно высказался М.Б. Храпченко: «... одна из основных функций внутренней речи в произведениях Толстого состоит в том, что она фиксирует точки наибольшей концентрации духовной энергии, передает различные формы жизненного, духовного самоопределения героев... Давно уже отмечена та «неправильность» внутренних монологов толстовских героев, которая очень убедительно передает движение мысли, сцепление переживаний... Передавая стихийную естественность психического процесса, внутренние монологи толстовских героев часто выполняют, кроме того, «сверхзадачу», они раскрывают духовные возможности личности, ее стремление понять себя и мир, найти подлинное содержание жизни. Здесь, на наш взгляд, полнее всего проявляется своеобразие внутренней речи у Толстого. Процессы познания себя и мира, процессы духовного самоопределения личности находят свое отражение во внутренних монологах самых разных «беспокойных» героев... в моменты, знаменательные для их душевной жизни, Толстой неизменно обращается к внутренней речи». Заметим, что внутренняя речь Безухова, с пашей точки зрения, имеет организующее вопросно-ответное смысловое ядро. И рассмотренный выше текст «кризисного рассуждения» подтвердил это наблюдите своей скудной определенностью вопросительного синтаксиса.

Следует отметить, что наличие или отсутствие вопроса «Зачем?», способности спросить себя: «А не ерунда ли все то, что я говорю, думаю и делаю?» - экзаменует почти всех действующих лиц эпопеи. Об экспансивной, не знающей сомнений самоуверенности всех Курагиных мы уже говорили. Подробно исследуется Толстым бегство Николая Ростова от пугающих его внутренних вопросов. Притягательность Сперанского для князя Андрея прямо определяется тем, что позже станет одной из причин разочарования: «Видно было, что никогда Сперанскому не могла прийти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли все то, что я думаю, и все то, во что я верю?». Иначе формулируется, но всегда подразумевается поиск «зачем» у Кутузова в трактовке Толстого. Диалог полководца с Александром I на Аустерлицком поле (и другие эпизоды) отражает это:

«- Что ж вы не начинаете, Михаил Илларионович?..

- Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Илларионович...

- Потому и не начинаем, государь...

- Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде, и не на Царицыном лугу...».

Отсутствием вопросов, подобных безуховским, и сомнений в правоте своих убеждений и действий характеризуются все образы индивидуалистов в романе: от Наполеона и Александра до Долохова, Друбецкого, Берга (у которого индивидуализм мимикрирует в утрату индивидуальных черт). Периоды блаженного отдыха от постоянного поиска даруются и князю Андрею в периоды его четких ответов для себя, ответов в наполеоновском варианте, и Пьеру, который может быть счастлив обретением хотя бы «чувства истины». Но движения вперед, внутренних открытий такие этапы жизни им не дают.

Вопрошающие, ищущие или самодостаточно статичные - такая дифференциация системы образов эпопеи может быть не менее показательной, чем деление на «мирные» и «военные» характеры, к примеру.

И если прежде это наблюдение обосновывало для нас психологические особенности отдельных персонажей, то теперь появляются основания сопрягать наличие и характер вопросов и ответов героев с авторской концепцией истории.

Кроме того, подводя итоги анализа, мы можем отметить еще одну важную особенность влияния «стихии вопрошания» на образную систему романа. Представляется доказанным, что с первых страниц эпопеи для главного героя (вероятно, и для некоторых других) устанавливается «вопросительная программа развития образа», которая получает воплощение в соответствующих композиционных структурах романа. Поскольку глубина мировоззренческих вопросов героя не исчерпывается предложенными Пьером вариантами ответов на них, логика позволяет включить в парадигму ответов романа в целом и толстовские «уроки» философии истории в эпилоге. Замечания исследователей эстетики Толстого о многовариантных решениях этих вопросов в более поздних произведениях писателя позволяют предполагать перспективу перехода «вопросительной программы развития образа» в «вопросительную программу развития творчества».

Другим выводом из наблюдений над «винтом вопросов» главного героя является наличие в его внутренней речи организующего вопросно-ответного ядра, что является, как мы предполагаем, принципиальной характеристикой внутренних монологов и диалогов вообще.


Бужинская Дарья Сергеевна



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Монархическая утопия в эсхатологии
М. Волошин и В. Брюсов на страницах журнала «Весы»
Утопическое будущее в эсхатологии
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема
Вернуться к списку публикаций