2012-09-25 11:45:03
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов



Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов


И Пьер, которого мы привыкли видеть выспрашивающим учеником, взыскующим истины у «старшего друга» и по нему (Князю Андрею, Баздееву, Каратаеву) сверяющим свою правоту, Пьер, который прибывает в Богучарово с чувством миссионера и просветителя, Пьер вновь начинает задавать вопросы, концентрируясь прежде всего на состоянии друга, на постижении: чем и для чего живет князь Андрей.

Теперь сказанное автором продублируется диалогом персонажей:

«- Ну, а вы? - спрашивал Пьер. - Какие ваши планы?

- Планы? - иронически повторил князь Андрей. - Мои планы? - повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем...

Пьер молча, пристально вглядывался в состарившееся лицо князя Андрея.

- Нет, я спрашиваю, - сказал Пьер, но князь Андрей перебил его:

- Да что про меня говорить... расскажи же, расскажи про свое путешествие, про все, что ты там наделал в своих имениях?

... Князь Андрей несколько раз вперед подсказывал Пьеру то, что рассказывал, как будто все то, что сделал Пьер, была давно известная история, и слушал не только не с интересом, но даже как будто стыдясь того, что рассказывал Пьер.

Пьеру стало неловко и даже тяжело в обществе своего друга. Он замолчал».

Это не просто отсутствие общения, это декларация отчужденности (сам вопрос «Что ты там наделал в своих имениях?» несет готовую оценку вовсе и не требующегося ответа) Отчужденность подчеркнет и сам Толстой: « ... занимая гостя, с которым он не чувствовал теперь ничего общего. Они вышли и проходили до обеда, разговаривая о политических новостях и общих знакомых, как люди мало близкие друг другу».

За обедом разговор все же начинается. И свидетельством этого становятся три вопросно-ответных фразы князя Андрея. Настойчивые попытки Пьера «достучаться» до друга вызывают Болконского к автокоммуникации: он подхватывает в переспросе мысль Пьера и дает на свой вопрос строго отрицательный ответ. Заметим, что формальное начало разговора тоже открывалось переспросом: «Мои планы?», - но тогда это, скорее всего, было самым стандартным для диалога свидетельством нарушения восприятия или осмысления, традиционным способом приостановки для установления контакта или предотвращения его нарушений. Князь Андрей лишь демонстрировал свою оценку вопроса как некорректного, не совпадающего с ощущениями адресата. Теперь в переспросах Болконского появляется новое - он спрашивает себя и себе отвечает, формулирует собственные истины, которыми ему предстоит поделиться с гостем. По мнению О.В. Сливицкой, все разговоры друзей - страстный обмен истинами определенной фазы жизни, иногда искомыми, а в Богучарове, кажется, найденными. У Пьера - счастливыми, у Болконского - горькими.

«- Навсегда? - сказал князь Андрей. - Навсегда ничего не бывает». Для Пьера сегодня «навсегда» наполнено одним смыслом, его другу в контексте собственной судьбы оно представляется совсем иным. «Легче подняться к обобщениям, оттолкнувшись от чужого», и Болконский не только поправляет «младшего товарища» расхожей истиной, но и проецирует ее на себя. Неизвестно, рефлексирует он в этот момент о потере того, что казалось в начале романа неизбежно-безусловным, или это «проговаривается» подспудно вызревающее стремление к обновлению.

«- Одно, за что я благодарю бога, это за то, что я не убил этого человека, - сказал Пьер.

- Отчего же? - сказал князь Андрей. - Убить злую собаку очень даже хорошо». Безусловно, здесь разговор ведется не о Долохове персонально. Болконский перемещает беседу в плоскость обобщений, и талант Пьера к «пониманию» (в толстовской интерпретации слова «понимание» - см. «Детство»), способность перенастраиваться на стиль мышления собеседника и равнодостойный человеческий масштаб позволяют ему легко войти в новое русло размышлений:

«- Нет, убить человека нехорошо, несправедливо...

- Отчего же несправедливо? - повторил князь Андрей. - То, что справедливо и не справедливо - не дано судить людям. Люди вечно заблуждались и будут заблуждаться, и ни в чем больше, как в том, что они считают справедливым и несправедливым.

- Несправедливо то, что есть зло для другого человека, - сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать все то, что сделало его таким, каким он был теперь».

Действительно, эти противостоящие безуховским вопросам переспросы-ответы радуют Пьера как признаки реанимации друга, его возвращения в мир, пока хотя бы мир беседы. Главным целительным аргументом здесь становиться эмоциональная заинтересованность Безухова в общении с другом. Но собственно логические аргументы его туманны и абстрактны, возможно - даже противоречивы для сознания самого Пьера. Показательна подмеченная Г.Я. Галаган относительность понятий добра и зла, справедливости и несправедливости, проявленная в высказывании: «Несправедливость есть зло...», - и предшествующей мотивировке справедливостью поступков, которые он сам безусловным добром не считает: «Главноуправляющий... обратился к нему с доводами о... ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы. Пьер втайне соглашался с управляющим, что трудно представить людей, более счастливых и что бог знает, что ожидало их на воле; но, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал справедливым». Похоже, сам автор участвует в этом обсуждении, укрепляя или опровергая аргументы оппонентов повествованием глав, граничащих с богучаровским спором.

«- А кто тебе сказал, что такое зло для другого человека?» - это последний в главе вопрос князя Андрея, окончательно прорвавший плотину отчужденности. То, о чем в кризисе Пьер постоянно вопрошал: о добре и зле, о счастье и несчастье, праве судить об этом, смысле и цели жизни, и пр., - все это заставляет Болконского высказываться. Далее спрашивать будет только Пьер, и в каждом вопросе из двух его сразу определившихся намерений: показать свое изменение к лучшему и не «задеть» собеседника, - первое сожмется до минимума, а второе развернется в движущее всю беседу стремление понять и облегчить мировосприятие друга.

«... да вы и не думаете того, что говорите» - Безухова поражает амплитуда несовпадений между собственными представлениями о Болконском и высказываемыми другом суждениями. Сначала более всего его занимает сама мысль и проверка ее истинности:

«- Да как же жить для одного себя? - разгорячась, спросил Пьер. - А сын, а сестра, а отец?»;

«- Вы шутите... Какое же может быть заблуждение и зло в том, что я желал... сделать добро...?»;

Но очень быстро внимание Пьера в ходе беседы перемещается на душевное состояние собеседника, уже не требуется системы аргументов к аффектным тезисам князя Андрея - рациональное знание здесь не властно. Важнее эмоциональное постижение состояния друга:

«- Я не понимаю только, как можно жить с такими мыслями...»;

«... ну, как же вы?...»;

«- Но что же вас побуждает жить?». Теперь важна не столько система воззрений Болконского, сколько «запускающий ее механизм», причинно-следственные связи бытия и сознания:

«- Отчего вы не служите в армии? ... - Стало быть, вы служите?... - Так зачем же вы служите?»;

Зато князь Андрей не только не спрашивает, но и отвечает, кажется, больше для себя. Словно не слыша собеседника, Болконский почти осознанно принимает его слова в искаженном свете. Несоответственно своей обычной понятийной точности он подменяет «жизнь для других» на «жизнь для славы», не воспринимая мысль Пьера. Он слишком торопится к собственной мысли. Ему важнее ответить на «Да вы и не думаете того, что говорите» - ответить себе, утвердиться в мысли, которая выстрадана и которую уже подтачивают сменяющиеся чувства. И мысль облекается в аффектированную, утрированную (Камянов даже определит: «мистифицированную») форму: «Жить для себя - вот вся моя мудрость; ближние - главный источник заблуждения и зла; единственное возможное счастье - счастье животное; гораздо покойнее и проще ему [мужику] умереть. Другие родятся, и так их много».

На испытание устойчивости своей позиции князь Андрей провоцирует собеседника: «насмешливо улыбался; посмотрел на Пьера насмешливо-вызывающим взглядом».

А собеседник словно ведет две линии аргументации: слабые, аморфные логические доводы (идущие от задачи представить и проявить улучшенного себя и свое сокровенное знание), не убеждающие Болконского (почти не слышимые им); и мощное излучение гармонизирующей эмоции (определенное задачей «обезболить» друга). Удивительно скупые для Толстого ремарки в этой главе мало помогают читателю в обнаружении этой линии аргументов. Значительность привычно обильных у этого автора изображений средств невербального общения позволяет говорить, что, как правило, в его произведениях «Разговор является лишь дополнением к бросаемым друг на друга взглядам». (Принципиальная значительность невербальных средств общения в толстовском повествовании широко описана и проанализирована В.В. Виноградовым). Именно в силу непривычной скупости авторского комментария к репликам героев главным проявлением живительности, утверждающей позитивности Пьера в диалоге становятся, во-первых, формулировки его вопросов (см. выше), а, во-вторых, все более разгорающаяся эмоциональность князя Андрея: «Взгляд его оживлялся тем больше, чем безнадежнее были его суждения...»;

«... Князь Андрей все более и более оживлялся. Глаза его лихорадочно блестели в то время, как он старался доказать Пьеру, что никогда в его поступке не было желания добра ближнему».

В.В. Днепров по этому поводу заметил: «Толстой проводит тончайшую мысль: когда о равнодушии говорят с жаром, происходит как бы переворачивание отношений между содержанием и формой. Мысль о равнодушии становится в какой-то мере формальной, а увлеченное общение - главным содержанием». Автор представляет читателю два ряда ответов Болконского: словесные и невербальные. На протяжении всего разговора каждый из друзей спорит не только с оппонентом, но и с самим собой. Не удивительно, что исследователи десятилетиями оспаривают, побеждают ли в этом разговоре гуманистические, но априорные, бездоказательные суждения Пьера или прочувствованная и продуманная князем Андреем теория отрицательного счастья и жизни для себя, которая при этом противоречит его же практике. В.В. Ермилов подробно проанализировал высказанные героями суждения, и очень убедительно доказал, насколько декларируемый эгоизм Болконского ближе к радикальным и революционным движениям навстречу к «общему», чем либеральная вера «в возможность серьезных улучшений при сохранении устоев действительности, построенной на скотстве, мучительстве и мученичестве», насколько объясняемые в эпилоге Пьером мотивы его противоправительственного движения созвучнее в богучаровском споре с позицией его друга, нежели с его собственной. (В.И. Камянов предполагает единство психологической основы высказываний-крайностей у князя Андрея в богучаровском споре и у самого Толстого в главах философии истории. До утрированного, абсурдного логического завершения доводятся ими застывшие доктрины, ожесточающие своей мнимой истинностью). О невозможности буквальной и однозначной трактовки этой части беседы друзей весьма подробно высказался П.П. Громов.

Но споры исследователей продолжаются - изымаемые из контекста фразы превращаются в полную противоположность того, во что преобразует их одно только присутствие чуткого собеседника. Многократно заложенная автором в текст неоднозначность вопросов и ответов, их противоречивая параллельность, кажется, навсегда оставляет вопросы открытыми, а ответы - верными для конкретной фазы жизни конкретного человека, но «Упорнейшее неверие Пьера, основанное на интуитивном знании того, что слишком узкая правда есть не вся правда, а значит, и не правда вовсе, является самым мощным аргументом в споре». Заметим: не только в споре с мрачной апатией князя Андрея, но и с ее буквальным толкованием.

Думается, часто противоречивость восприятия сказанного в этом диалоге порождается невниманием к форме представления мысли. А ведь важнейшим свидетельством неоднозначности высказываний, их контекстной обусловленности может быть простое языковедческое наблюдение - это именно вопросы и именно ответы, т.е. «Они композиционно не завершены, не могут однозначно восприниматься вне конкретного речевого акта, не воспроизводимы».

Глава заканчивается. Светская беседа, отказ от общения, авто коммуникации Болконского в ответ на расспросы друга объединены в ней. Разговор в замкнутом пространстве помещения закончен. В следующей главе над головами будет небо, а в головах - готовность к диалогу, к преодолению непонимания и совместному поиску истины.

Известный нам прием актуального членения текста указывает на то, что собственно спор еще только начнется - последняя фраза главы: «Нет, нет и тысячу раз нет! я никогда не соглашусь с вами, - сказал Пьер» - потребует развития в следующей главе, где убеждать князя Андрея будут уже и небо, и волна.

Да, следующая глава представляет нам совершенно другой разговор, в котором Пьер уже горячо убеждает: коммуникативные мотивы, разделенные в предыдущей главе, здесь сливаются - облегчить несчастье друга представляется возможным, только поделившись с ним своим сокровенным знанием. Не останавливает его даже боязнь разрушительной мощи рациональных доводов князя Андрея: «Нет, отчего же вы думаете, - вдруг начал Пьер, опуская голову и принимая вид бодающегося быка, - отчего вы так думаете? Вы не должны так думать». Эта фраза почти совпадает с последним предложением предыдущей главы: «Нет, нет и тысячу раз нет! я никогда не соглашусь с вами, - сказал Пьер». Безухов продолжает внутреннюю полемику с другом, он отвечает на гипотетические вопросы или оспаривает такие же ответы друга. Но собеседник пережил «стремительную динамику психического и мыслительного процесса». Князь Андрей не переубежден другом, но теперь собственные суждения не непреложный абсолют, безусловно ведущий к мрачному одиночеству, а лишь точка зрения, допускающая существование других взглядов, к восприятию которых он вполне готов. Коммуникативные изменения князя Андрея, представленного в XI и XII главах, проявляет его ответ на «запускающую» фразу Пьера: «Про что я думаю? - спросил князь Андрей с удивлением».

Теперь уже Безухов «торопится к своей мысли» - он более не спрашивает, а отвечает, утверждает и убеждает, даже вопросы «от оппонента» задает сам - чтобы не быть прерванным:

«- Про что я думаю? - спросил князь Андрей с удивлением.

- Про жизнь, про назначение человека. Это не может быть. Я так же думал, и меня спасло, вы знаете что? Масонство».

Пока коляска двигалась к парому, Пьер излагал «Князю Андрею масонство, как он понимал его. Он говорил, что масонство есть учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков, учение равенства, братства и любви». Фактически у него уже другой собеседник - слушатель, отчасти - «Ученик, способный понимать неразумные доводы знания сердечного». «Князь Андрей молча... слушал речь Пьера. Несколько раз... переспрашивал у Пьера нерасслышаные слова». Как отличаются эти переспросы от предъявленных в предшествовавшей главе! Они тоже свидетельствуют о «затрудненности восприятия и понимания», но логическое ударение во фразе «Мои планы?» приходилось на «затрудненности», а невоспроизведенные, но оговоренные автором переспросы этой главы акцентируют усиление, рост восприятия и понимания.

Обсуждение, теперь уже вполне подготовленное в умах и чувствах героев, развернется на пароме. Только теперь начнется собственно спор, в котором слушают и аргументируют оба, а характерной особенностью можно считать то, что ищут в споре «не отвлеченную истину, а смысл собственного существования». И говорит, конечно, каждый о своем: «На земле, именно па этой земле (Пьер указал в поле), нет правды - все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно - дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется божество, - высшая сила, как хотите, - что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается вместе со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что, кроме меня, надо мной живут духи и что в этом мире есть правда». Для Пьера это синкретизм масонства, учения Гердера и собственного опыта, выстраданного и осмысленного. Но для Болконского здесь атрибутируемо и понимаемо одно - учение Гердера. Собственный путь мысли и трагедия чувств (утверждающий князь Андрей все же мучим постоянно повторяющимся вопросом покойной жены, и исчезнет этот вопрос только после Отрадного) представляют ему другую систему аргументов:

«- Да, это учение Гердера, - сказал князь Андрей, - но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтобы не было ответа! И я верю, что он есть... Вот что убеждает, вот что убедило меня...

- Ну да, ну да, - говорил Пьер, разве не то же самое и я говорю!

- Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезает там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этой пропастью и заглядываешь туда...».

«Нет» Болконского совершенно справедливо - они действительно говорят о разном, продиктованном душевным опытом каждого, но одновременно и об одном и том же, одним словом формулируют главное - вопрос всей жизни: «Зачем?». Позволим себе остановить внимание на этом своеобразном переплетении разговора об общем и о своем одновременно В.В. Виноградов отметил: «У Льва Толстого, по-видимому, впервые в русской литературе (почти параллельно, но по-иному то же - у Ф. Достоевского) художественно реализуется в построении диалога принцип экспрессивно-стилистической замкнутости индивидуально-языкового сознания, «язык личности». До Толстого диалог компоновался так, что реплики составляли более или менее законченный семантический рисунок своими прямыми объективно-предметными значениями - даже вне отнесения их к сознанию персонажей, независимо от погружения их в план внутреннего мышления говорящих... Не то у Толстого. Реплика непосредственно погружается в сознание личности, и каждый из героев говорит о своем». Ученый сделал это замечание, анализируя семейную болтовню Ростовых, но мы полагаем это наблюдение очень точно характеризующим и особенности движения диалога в Богучаровском споре.

Вернемся к тому главному, что объединяет личное, «свое» и общее в диалоге друзей - к вопросу «Зачем?». Поиск разумного, целесообразного объяснения не только собственной жизни, но и всего существующего мироустройства обязателен для человека. Сама жизнь вынуждает ставить и решать этот вопрос (ведь даже Ростов в Тильзите и князь Василий в покоях Кириллы Безухова спрашивают себя об этом). «Но ежели так, если этот вопрос: зачем? - не произвольная выдумка, не субъективное нечто, если он объективно глубок, жизнь своим ходом вырабатывает и поднимает его, - значит, жизнь в своем ходе должна содержать и ответ, ибо жизнь перестала бы быть серьезной, когда б начала задавать человеку вопросы, на которые не существует ответов», - заметил С.Г. Бочаров. Князь Андрей убежден: «Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть...». Но это констатация убежденности в существовании ответа, а не ответ.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Утопическое будущее в эсхатологии
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
«Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Вернуться к списку публикаций