2012-09-25 11:45:03
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов



Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов


На вопрос: «Чего ты достиг, руководясь одним умом?» - Пьер ответил для себя еще до появления Баздеева. Прочие вопрошающие ответы сформулируют для Пьера как требование смутно ощущаемую им потребность в нравственном самоусовершенствовании и откроют, кажется, действительно новую и необыкновенную для него мысль о необходимости общественного служения (и ближним своим, и десяткам тысяч рабов), подарят «желание верить». «Народ» и «бог» впервые войдут в систему мироустройства Пьера. Кажущиеся легкими и естественными, ответы на вопросы Баздеева определят внутреннюю и внешнюю жизнь Пьера на многие годы, помогут вывести из кризиса князя Андрея. Психологически и исторически обоснованное увлечение Пьера масонством не будет вечным. Но, отказавшись от «братства вольных каменщиков» как формы светской жизни и мертвечины ритуалов (внутренние сомнения героя по этому поводу мы найдем уже в следующей главе, они же прорастут вопросами во все сцены общения с масонами), Пьер даже в новом кризисе 1811 года будет поверять свою личную правоту и чистоту одобрением Баздеева, являющегося во сне. Открытие главной истины Пьера, которая понимается им как единение с народом, «быть тем, чем были они», приходит к Безухову на поле Бородина и дает ответ на один из его главных вопросов. Это открытие тоже будет удостоверено «благодетелем» Баздеевым во сне Пьера после сражения. (Вероятно, и этой «пролонгированностыо» роли Осипа Алексеевича в мировоззренческом движении Безухова, опосредованным сопряжением образа благодетеля с уроками Бородина можно объяснить устранение представленных в начальных вариантах образов дельца Благовещенского и экс-аббата Морио, позже переработанных в единый образ Баздеева. Только в т. 4 ч. 4 гл. XII в сознании перерожденного пленом Безухова редуцируется «Прежде разрушавший все его умственные постройки вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос - зачем? в душе его всегда был простой ответ: затем, что есть бог, тот бог, без воли которого не спадет волос с головы человека». Это будет собственный ответ Пьера, он пойдет дальше цели, указанной «учителем» (как и в угадываемом в эпилоге выборе «места служения» Отечеству). Поиск ответов именно в этом направлении начнется из короткой главы, рисующей встречу в Торжке; в которой так трудно разделить вопросы и ответы, указать спрашивающего и отвечающего. Баздеев ответил на все, что спросил Пьер, но ответил вопросом и при кажущейся простоте дальнейших решений все же отправил собеседника в очень далекий путь поиска истины; может быть, и ответы Пьера в последнем томе и эпилоге неокончательны в его закрытой от нас дальнейшей судьбе.

Обратим внимание на один из ответов, найденных Пьером после приобщения к масонству. Одной из определяющих содержание образа Пьера Безухова является постоянно беспокоящая его сознание идея всеобщего блага. Эта же идея, декларируемая Наполеоном, в сочетании с противоположной ей, формулируемой Толстым: «Исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая была ему предназначена»], - определяет видение Наполеона автором «Войны и мира». «Толстовское развенчание наполеоновского проекта вечного мира - один из аспектов художественного осмысления путей к истинному изменению нравственного облика мира» - делает вывод Г.Я. Галаган.

Заметим, что в эпоху написания романа Толстой, с точки зрения Г.Я. Галаган, путь к вечному миру связывал с критическим переосмыслением традиционных представлений о добродетелях. Духовные кризисы героев проистекают из развенчания традиционных для образованных людей представлений о мудрости (разочарование в «пути мысли» постигнет Болконского и Безухова), о мужестве (опора на которое окажется бесплодной для Болконского и в некоторой степени - Ростова), о справедливости (которую развенчает образ кн. Марьи, представляющей в романе христианские добродетели).

На первых страницах романа стержневая тема эпопеи - идея вечного мира - вводится как обсуждаемая Пьером в салоне Шерер. Трижды за этот вечер Безухов выразит свое несогласие с концепцией аббата и трижды тема останется открытой:

«- Вы не знаете аббата Морио? он очень интересный человек... - сказала она [Анна Павловна].

- Да, я слышал про его план вечного мира, и это очень интересно, но едва ли возможно...

- Вы думаете?.. - сказала Анна Павловна, чтобы сказать что-нибудь и вновь обратиться к своим занятиям хозяйки дома...».

В следующей главе «вечер был пущен» и центром мужского кружка стал сам аббат. «Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии... и аббат... развивал свою любимую идею...

- Средство - это европейское равновесие и droit des qens, - говорил аббат. - Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, - и оно спасет мир!

- Как же вы найдете такое равновесие? - начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат».

После приема у Шерер на вопрос Болконского: «Что ты сделал с m-lle Шерер? Она теперь совсем заболеет», - Пьер оживленно отвечал на собственный внутренний вопрос: «Нет, этот аббат очень интересен, но только не так понимает дело... По-моему, вечный мир возможен, но я не умею, как это сказать... Но только не политическим равновесием...». Определенно, начальное «нет» адресовалось отсутствующему аббату, несогласие было сразу. Грамматически вопрос в этих главах не обозначен, но проявлена острая заинтересованность Безухова, его поиск не только «как сказать», но и что противопоставить аббату содержательно.

На протяжении романа Пьер даст несколько вариантов ответов, последний - в эпилоге (в гипотетическом продолжении судьбы персонажа, возможно, не итоговый). Можно предположить, что поиск решения задачи, без акцентов поставленной в первых главах, разрастается в «Войне и мире» в движущую силу развития образа Безухова. Первый вариант ответа нашелся спустя годы и стал одновременно новым вопросом - об истинности пути масонского братства. Вопрос о возможности вечного мира, не разрешенный в споре с аббатом в начале романа, через четыре года получает свое развитие в безуховской концепции изменения нравственного облика мира. Сомнения в единстве убеждений и цели тайного общества, возникшие еще в момент посвящения в ложу, а позже и столкновение в сознании героя добродетелей, перечисленных ритором, и реального воплощения этих деклараций конкретными членами братства, приводят Пьера к переоценке масонских добродетелей. Как и на вечере у Шерер, Безухов, приехавший из-за границы, проникший «многих тайн» и возведенный «в высшую степень», является живым вопросом для братьев-каменщиков. На очередном заседании Пьер представляет свою «концепцию изменения нравственного облика мира». Возможность объединения людей он обусловливает образованием «единого убеждения», достигаемого мудростью, мужеством и благоразумием, «считая при этом, что его представления о разуме исправлены «уроками» Баздеева»). Указанные добродетели диктуют и пути противостояния пороку и выбор способных к такому противостоянию людей: «очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собой единством цели и имеющих власть и силу». В этой концепции Безухов оспаривает значимость двух добродетелей: во-первых, «любовь к смерти», должной быть другом и наградой душе, истомившейся под бременем прочих добродетелей (Пьер предлагает, «чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели»); во-вторых, «любовь к человечеству» (в концепции Безухова само понятие «человечества» остается только в формулировке общей цели - благо человечества; понятие же «любви к человечеству» еще прежде заменилось в его суждениях на «любовь к ближнему»).

Важен вывод Безухова: «Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать все, кроме того только, что препятствует великой цели нашего ордена, т. е. доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство... Нельзя искоренить страстей, должно только стремиться направить их к благородной цели; и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворить своим страстям в пределах добродетели...». Вся речь Пьера - утверждение, кроме риторических вопросов, способствующих предъявлению его убеждений, в главе звучит лишь один вопрос, завершающий ее: «... коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой». Эта заключительная фраза не только укажет нам тему следующей главы - движение героя от некогда привлекательного регламентированного устоя братства к себе, к новому поиску; но и сделает очевидной неоднозначность, незавершенность ответа, данного на вопрос о пути к вечному миру, вопрос, проросший из первых глав через всю ткань романа. Работа над ответом должна продолжаться. Г.Я. Галаган точно сформулировала: «Из этики масонства Безухов извлекает, переосмысляя по-своему критическое отношение к возможностям «разумного знания», постоянную ориентацию на «внутреннего человека» с неотъемлемыми от него идеями равенства, братства и любви. Этот нравственный «комплекс», навсегда вошедший в сознание Пьера как «дар» Баздеева, во многом способствует крушению его веры в масонство практическое, которое, по мнению героя, «отклонилось от своего источника». Активное неприятие речи Пьера в ложе братьями станет началом его очередного кризиса, но вера в возможность объединения людей и силу их общей воли останется в его сознании. Позже это убеждение подкрепится духовными открытиями 1812 года и осознается Безуховым как «своего рода эстетическое единство».

Следующий ответ на вопрос, который в начале романа был почти не заметен, но оказался одним из определяющих структуру образа Безухова и романа в целом, Пьер представит в обосновании программы руководимого им тайного общества. Эпилог не содержит развернутой последовательной речи на эту тему. Но (который раз!) превосходя ожидания своих слушателей: «За расспросами этих двух собеседников [Ростова и Денисова] разговор не выходил из обычного характера сплетни высших правительственных сфер», - и вновь становясь для многих живым вопросом, он с помощью Наташи, руководимый ее «запускающими» вопросами, несколько раз в один вечер успевает «вывести разговор на другую дорогу и высказать свою задушевную мысль»:

«- Обязанность всех честных людей противодействовать по мере сил»;

«- когда все ждут неминуемого переворота, - надо как можно теснее и больше народа взяться рука рукой, чтобы противостоять общей катастрофе»;

«- Ведь я не говорю, что мы должны противодействовать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться. А я говорю: возьмитесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя - деятельная добродетель»;

«- Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».

Цель (общее благо) и пути к ней (деятельная добродетель) в обеих концепциях Безухова - одинаковы. Принципиально отличает их заявленное в речи 1820 года противопоставление объединений людей порочных и добродетельных. Эта декларируемая Пьером оппозиция свидетельствует о его стремлении разрушить единство общественного мнения ради того, чтобы изменить его, «движение wipa к миру связывается в эпилоге романа с заменой «порочного» общественного мнения ... «честным». Справедливо было замечено О.В. Сливицкой, что «В начале романа Пьер не замечал зла, в конце его он обрел прозорливость на добро». Изменение представлений Безухова о «мире» и «мiре» будет обусловлено и опытом 1812 года, знакомством с деятельной добродетелью солдатской, каратаевской (крестьянской - христианской).

Примечательно, что, с точки зрения М.М. Бахтина, все последующее творчество Л.Н. Толстого - тоже поиски ответа на вопрос о форме социального устройства «вечного мира». Например, роман «Воскресение» ученый характеризовал как самый последовательный и совершенный образец социально-идеологического романа не только в России, но и на Западе, и отмечал, что основу такого романа составляет идеологический тезис о желанном и должном социальном устройстве. Исследователь проследил путь воплощения этого тезиса в заповедях непротивления злу, открывающихся Нехлюдову на последних страницах романа. Это дает нам основание предполагать, что вопросительная программа развития образа главного героя выходит за пределы отдельного творения писателя и объединяет центральные образы его программных произведений.

Богучаровский_спор является одной из центральных сцен романа, его анализ проводят практически все исследователи «Войны и мира». Это «идейное, философское сражение» [выражение В.В. Ермилова] не только Пьера и князя Андрея на определенном этапе их пути, не только сражение ценностных систем (жить для себя - жить для других), не только сражение религии и ее отрицания, но и сражение комментаторов этой сцены (А.А. Сабуров - В.В. Ермилов - Г.В. Краснов и др.). Многовариантно тщательно рассмотрены позиции, взгляды героев, поменявшихся местами в своем ассиметричном сближении.

Теперь Пьер деятельно возбужден и счастлив открытием пусть ложного, но пути к истине. Мы могли бы ожидать «учительствующей» роли Пьера в этом диалоге. Но встреча друзей предваряется авторским взглядом на практическое воплощение безуховских идей, и оценка Толстого сомнений не вызывает. Последующее бесстрастное воспроизведение реплик героя для читателя соединяется с ощущением отдаленного, но неизбежного краха этого на сегодня победного для Пьера мировоззрения.

Появление Болконского в богучаровском споре Толстой предваряет возвращением чего-то «томительно-радостного» в душу князя Андрея при выздоровлении сына. Это важно для постижения своеобразия кризисных этапов Болконского. Ведь каждый из героев бывает «несчастлив по-своему». Если у Пьера в такие периоды «сворачивается винт» неразрешимых вопросов, то у князя Андрея все представляется нестерпимо ярко освещенным и четко очерченным. Пьер в кризисе исступленно вопрошает, а «князя Андрея охватывает состояние, когда все предстает в ярком свете и лишается «таинственности» («таинственность» - одно из тех опорных слов, которые передают поэзию, а значит - истину бытия), т. е. состояние, в котором все горькие истины утрируются, жизнь кажется законченной, душа опустошенной, и остается только незаметно доживать свой век». Утрированные мысли князя Андрея в богучаровском споре доходят до эпатажности, но эта заостренность формулировок рождает то же ощущение, что и сам пейзаж Богучарово - есть установка Болконского утвердиться в нынешней позиции, всюду отпечаток «аккуратности и хозяйственности», но непреодолимо общее впечатление «временности, переходности, неокончательности, незавершенности данного момента».

Кажется, и сама столь твердо очерченная позиция Болконского подтачивается чувством, шевельнувшимся у кроватки сына, а осмысленным только после Отрадного, и для сохранения себя приобретает столь жесткие формы. И чем сильнее чувство противоречит мысли, тем неприятно-логичнее становится князь Андрей, тем крепче держится он за критическую фазу своей духовной жизни [замечено О.В. Сливицкой]. Но мы знаем о конечном результате спора и понимаем - услышать Пьера и выйти из упоения безнадежности Андрей не смог бы, если бы в действительности мысль и чувство его не стремились за пределы очерченного круга. Так и весь спор, при сиюминутной убежденности оппонентов в безусловной истинности их сегодняшних воззрений, окажется переходным этапом в движении каждого из них, ревизией в пути. Примечательно, что и о самом богучаровском споре О.В. Сливицкая заметила, что «У Толстого разговор - это повествовательный эпизод, и, как все элементы его романа, он заключен как бы в капсулу: он и связан с художественным целым, и обладает определенной независимостью. В романе Достоевского все проросло во все. Изъять из «Братьев Карамазовых» разговоры Ивана и Алеши - и рухнет весь роман, изъять из «Войны и мира» богучаровский спор - книга станет беднее, но будет продолжать жить».

Собственно спору предшествует долгий разговор в авторском пересказе: «Они спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых они сами знали, что надо было говорить долго». Затем на этих же вопросах стали останавливаться подробнее. И автор прямо указывает нам на «...невозможность князя Андрея принять участие» в разговоре о прошлом или о будущем и на сразу раздвоившееся намерение Пьера в этой беседе. Во-первых, «Начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежды на счастье и на добро неприличны. Ему совестно было высказывать все свои новые масонские мысли»; во-вторых, «Вместе с тем ему неудержимо хотелось поскорее показать своему другу, что он был теперь совсем другой, лучший Пьер, чем тот, который был в Петербурге».



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Монархическая утопия в эсхатологии
Литературная критика В.С. Соловьева
Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»
Мемуаристика как метажанр
Вернуться к списку публикаций