2012-09-25 11:45:03
ГлавнаяЛитература — Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов



Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов


Обратимся к особенностям вопросительного проявления (представления) мировоззренческих вопросов Пьера и его собеседников (оговаривая, что каждый из упоминаемых нами эпизодов дает материал для отдельного исследования).

Мы уже уделяли внимание начальным главам романа, рассматривая «вопросительное» проявление особенностей общения. Но эти эпизоды романа могут служить «отправной точкой» для анализа эпопеи в любом аспекте. Именно к ним как нельзя больше относятся слова С.Г. Бочарова о том, что книга «может предстать «целиком», из отдельных своих эпизодов и сцен, если мы всмотримся в них внимательно». Совершенно справедливо утверждение Б.И. Бурсова о том, что в романе с первой сцены определяется главная коллизия - человек и история, которая, втягивая в свой водоворот людей, заставляет их задумываться над вопросами: какова роль человека в исторических событиях, как эти события влияют на человека, удается ли ему под напором событий сохранить свой личный мир, каково взаимодействие между сознательными намерениями отдельных людей и логикой самого исторического процесса, что необходимо понимать под последней. Число таких вопросов непрерывно растет, и в конце концов автор сам берется за то, чтобы ответить на них, так как ни один из героев не может сделать это только на основе своего личного опыта.

Первая же фраза романа открывает тему войны с Наполеоном. «Энтузиастка» Шерер приветствует князя Василия активным выражением общественного мнения, и обсуждение его движется в запланированном русле, перемежаясь обсуждением проблем воспитания и представлением прибывающих гостей. Практически одновременно с появлением Пьера восстановится и примет живой характер разговор об указанных Б.И. Бурсовым вечных вопросах, проявленных в «текущем политическом моменте» - казни герцога Энгиенского и политике Наполеона в целом. Разговор «запускается» вопросом Анны Павловны, умело закладывающей в нем определенность требуемого ответа: «- Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milan [коронации в Милане]?». Она дает право высказаться всем, кроме непредсказуемого для хозяйки Пьера - «живого вопроса», и все отвечают в соответствии с границами ее ожиданий (даже усмехающийся Болконский удерживается в них). С третьей попытки Пьер все же «врывается» в разговор, давая противоположный общепринятому ответ: «- Казнь герцога Энгиенского... была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке». Беседа развивается, противопоставляя Болконского и Безухова всему обществу. (Заметим, что полемический рисунок этого полилога, схема взаимодействия реплик Пьера и противостоящего ему большинства точно повторится на собрании сословий в зале Дворянского собрания. При чтении манифеста в Безухове оживают республиканские ожидания: «- А заметили вы,.. что сказано для совещания?», но совещающаяся толпа объединится только отсутствием индивидуального мнения). Вернемся к приему у Шерер. Возражения о том, что за идеей Наполеона стоят «идеи грабежа, убийства и цареубийства», Пьер парирует: «Один Наполеон умел понять революцию, победить ее, и потому для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека»; «Это были крайности, разумеется, но не в них все значение, а значение в правах человека,.. в равенстве граждан».

Князь Андрей разделяет восторженность юного друга по другим мотивам, связь деятельности Наполеона и французской революции его не интересует. Но для читателя уже устанавливается вопросительная программа развития образов: уже прорастают вопросы об отношении к угнетенному человеку, о войне и отношении к ней, о смысле жизни и др.; уже очевидна объединяющая двух героев их противопоставленность светскому обществу.

Путь обоих от игры в Наполеона в салоне Анны Павловны к пониманию истории и слиянию своей деятельности с историческим процессом в литературоведении глубоко изучен. Система образов романа бонапартовской идеей уже поверена. Взгляд на роман сквозь любой из указанных вопросов откроет исследователю четкую систему организации эпопеи. Не выстраивая концепции всего романа на основе одного вопроса, все же взглянем пристальнее, как конкретная фраза Пьера определяет движение характера. Итак, Пьер дал свой ответ. По сути, он декларировал право на убийство. (Правда, когда вопросы сгустились, и Безухов «Не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся... Виконту стало ясно, что этот якобинец совсем не так страшен, как его слова»). Мы уже видели, как много разного рода вопросов задавалось Пьером в начале романа. Но такими категориями они не оперировали. А убедительно аргументируемое высшими целями право на убийство вдруг перестает быть отвлеченным понятием - дуэль проверяет это право и готовность им воспользоваться в жизни. Теперь однозначный ответ перевернется винтом вопросов. Уже не Пьер обществу и читателю представляется воплощенным вопросом: «Зачем и почему он поступил так-то и так-то», а перед героем встает ребром вопрос: «Что ж это было?.. Как я дошел до этого?». Как из них прорастает вопрос всей жизни Пьера: «Зачем?», мы уже рассматривали ранее. Теперь заметим, что возникают они и определяют движение образа из перепроверенных жизнью ответов первых глав.

Сцена в Торжке, представляющая постдуэльный кризис Безухова, открывается камердинерскими вопросами о чемоданах, чае, постели. Пьер не отвечал на эти вопросы, «Потому что... продолжал думать о столь важном, что не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него». Герой переполнен собственными, внутренними вопросами, которые проявляют особенности его самопознания. «О чем бы он пи начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, все на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его». (Примечательно, что почти этот же образ Толстой использовал много позже в «Исповеди», характеризуя собственный поиск смыла жизни: «... рассуждения вертятся в заколдованном круге, как колесо, не цепляющее за шестерню»). На этот винт накручивается вихрь вопросов об относительности добра и зла, неопределимости жизни и смерти, бессмысленности знания и мудрости человеческой. «Дурно ли это было, или хорошо? - спрашивал себя Пьер. - Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого [смотрителя] неизбежно, потому что ему есть нечего... Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?» - спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, вовсе не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «Умрешь - все кончится. Умрешь и все узнаешь - или перестанешь спрашивать». Вопросы срастаются с сиюминутными бытовыми впечатлениями и историческими реминисценциями: торговка с козловыми туфлями, казнь Людовика XVI, прибивший смотрителя офицер, добродетельность Амалии Манефельд из романа мадам Сюза, «своя правота» жены и пр.

«И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей [торговке] счастья, спокойствия души эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?... И зачем она [добродетельная Амалия] боролась против своего соблазнителя, когда она любила его? Не мог бог вложить в ее душу стремления, противного его воле... Ничего не найдено, ничего не придумано, знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».

В сферу личного Пьер вовлекает общее (даже историческое), делает эти события принципиально однопорядковыми. В момент глубочайшего кризиса самопознание героя не замыкается на бездне погруженности в себя, а расширяет «я» до понятия «человек». «Все в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным». В нем и вокруг него - для Безухова одно и то же. «Винт вопроса» устремляется от личного ко всеобщему, от конкретного к абстрактному. Собственная жизнь Пьера должна быть оправдана целесообразностью всего мира, отсутствие этой целесообразности - суть личной трагедии. Сознание героя будто разорвано - все причины и следствия, оценки и критерии, поступки и устремления хаотично движутся, не выстраиваясь в систему и делая жизнь с таким мировосприятием почти невозможной. О.В. Сливицкая отмечает, что в моменты подчиненного такому движению самопознания происходит концентрация внутренней энергии, которая позволяет вырваться из кризиса в новую фазу жизни. Лучшим героям Толстого такие вопросы дают возможность движения вперед, даже если оно потом будет переосмыслено и породит новый кризис.

Что касается речевого воплощения внутренней работы героя, то об особенностях внутренних монологов в текстах Толстого писали многие. Подробнее всего этот вопрос разработан, на наш взгляд, В.В. Виноградовым, который среди многих ценных замечаний сделал и такое: «Лев Толстой - впервые в русской литературе - нашел свободные от старых литературно-книжных условностей стилистические формы выражения внутренней речи, «внутреннего монолога». Слова и мысли в «уединенном монологе» у Толстого движутся в стремительном и беспорядочном порыве, как бы освобожденные наполовину от логико-синтаксических и предметно-смысловых форм литературного выражения. Они кружатся, отдаваясь индивидуальным прихотливым ассоциациям и нарушая семантическую последовательность привычного синтаксического и фразеологического ряда. Иногда их вихревое кружение образует своеобразную воронку в форме одной вращающейся темы или фразы...». Заметим, что центром такой воронки, по нашим наблюдениям, всегда является какой-то более или менее четко очерченный вопрос, «ведущий» героя на данном этапе. Таким образом, мы полагаем, что внутренние монологи и диалоги толстовских героев имеют вопросно-ответное содержательное ядро.

Возвращаясь к рассматриваемому эпизоду текста, следует отметить параллелизм описания в соседних главах кризисных состояний Безухова (начало второй части) и Николая Ростова (конец первой части). Оба измучены этической неопределенностью «мирской» жизни, ее нравственной неупорядоченностью. Для гусара, проигравшегося бывшему другу из-за тяготящей уже привязанности к кузине, эта проблема практической морали: «Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастье? И когда оно началось?». Пьер формулирует ее метафизически: «Что хорошо? Что дурно?». Каждый стремится «уйти в монастырь» от неразрешимости «мирских» вопросов: Ростов торопится вернуться в полк с его благословенной регламентированностью, Пьер тоже ищет подчинения правилам закрытой организации, его временным счастьем будет масонство [замечено С.Г. Бочаровым].

Чрезвычайно важно сходство кризисных «остановок жизни» Пьера и самого автора. Много позже, в 1879 - 1882г.г. Л.Н. Толстой написал в «Исповеди»: «Вопрос мой - тот, который в пятьдесят лет привел меня к самоубийству, был самый вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца, - тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, - что выйдет из всей моей жизни?».

Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: « Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?».

Сопоставляя с многовековым движением мысли человечества собственный ход рассуждений, бессильных ответить на вопрос о смысле жизни, Толстой приходил к тому же осознанию невозможности разрешения вопросов бытия только рациональным познанием, потому что: «... нельзя было искать в разумном знании ответа на мой вопрос и что ответ, даваемый разумным знанием, есть только указание на то, что ответ может быть получен только при иной постановке вопроса, только тогда, когда в рассуждение будет введен вопрос отношения конечного к бесконечному... у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное - вера, дающая возможность жить... она одна дает человечеству ответы на все вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить... в одной вере можно найти смысл и возможность жизни... вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни... Без веры нельзя жить». Позже сила знаний не только опытных, но и умозрительных будет им оспорена и приведет к анализу самой жизни. Но созданный ранее образ Безухова как человека определенной исторической эпохи Толстой проводит через увлечение верой в силу «знания сердечного». Оппонентом-антирационалистом для Пьера станет Осип Алексеевич Баздеев.

Вернемся к последовательному рассмотрению глав романа. Из трагедии безответных вопросов Пьера выводит встреча в Торжке. В последних абзацах первой главы, предваряющих собственно диалог, автор подчеркивает беспокойное чувство необходимости этого разговора для Пьера и почти гипнотическое (далеко превосходящее силу внушения спокойной уверенности князя Василия) неотразимое притяжение собеседника. Именно сила фанатической веры Баздеева подарит герою искомое им чувство истины, «по крайней мере, веру в нее» [сформулировано И.А. Потаповым]. «Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети, интонациям убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своею опущенностью и безнадежностью, - но он всею душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни».

В тексте обращает на себя внимание форма «разумных доводов» Баздеева - в абсолютном преобладании это вопросы, одновременно отвечающие Пьеру, экзаменующие его и указывающие ему путь.

«- Кто его выдумал, ежели его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?...

-... Но как я, ничтожный смертный, покажу все всемогущество, всю вечность, всю благость его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать его, не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность?... Кто ты? Что ты?

-... Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее?

- Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованны, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своею жизнью?

Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, все получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно?.. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему?.. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали?».



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Античная биография и автобиография
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
Вернуться к списку публикаций