2012-09-25 11:42:00
ГлавнаяЛитература — Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»



Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»


В авторских комментариях к изменениям, произошедших с Пьером после этого знакомства в плену, мы открываем для себя новое значение названия романа и суть всего «ищущего вопрошательства» Безухова. Герой постоянно искал мира с самим собой. «Он получил спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, - он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве».

Когда-то в Богучарове Пьер противопоставлял небо и землю как правду и зло, теперь он, кажется, ощущает правдивым только самое непосредственно-земное, близко-телесное, почти осознанно сужая поле зрения: «Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что все это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом. «России да лету - союзу нету», - повторял он слова Каратаева, и эти слова странно успокаивали его. Ему казались теперь непонятными и даже смешными его намерения убить Наполеона и его вычисления о кабалистическом числе и звере Апокалипсиса. Озлобление его против жены и тревога о том, чтобы не было посрамлено его имя, теперь казались ему не только ничтожны, но забавны. Что ему было за дело, что эта женщина вела там где-то ту жизнь, которая ей нравилась? Кому, в особенности ему, какое дело было до того, что узнают или не узнают, что имя их пленного было граф Безухов?».

Прорывающиеся же к нему мысли оспаривают то, что Пьер так убедительно доказывал князю Андрею в Богучаровском споре, и указывают нам, как герой «Уходит от общественного к личному, от планов спасения мира - к простой, ясной перспективе жить в ладу с этим миром, сведя все сложнейшие мировые вопросы к самым простым». «Теперь он часто вспоминал свой разговор с князем Андреем и вполне соглашался с ним, только несколько иначе понимая мысль князя Андрея. Князь Андрей думал и говорил, что счастье бывает только отрицательное, но он говорил это с оттенком горечи и иронии. Как будто, говоря это, он высказывал другую мысль - о том, что все вложенные в нас стремления к счастью положительному вложены только для того, чтобы, не удовлетворяя, мучить нас. Но Пьер без всякой задней мысли признавал справедливость этого. Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека...».

В плену все мысли Безухова стремились ко времени, когда он будет свободен. Но впоследствии именно этот месяц заключения будет для него воплощением абсолютной «внутренней свободы» и нового, «Не испытанного прежде чувства радости и крепости жизни». Пожалуй, в этих обстоятельствах нельзя не согласиться с Болконским, что есть только две причины для несчастья - болезнь и угрызения совести. Пока минует болезнь и тело в отсутствие излишеств праздной жизни только укрепляется, угрызения совести снимаются бесправием и невозможностью нести ответственность перед другими людьми, обстоятельства примиряют с самим собой (через несколько месяцев обстоятельства изменятся и внутренняя свобода исчезнет).

У Ю.М. Лотмана есть размышления о том, что следует различать сюжетную коллизию (проникновение через какую-либо границу внешнего пространства) и не сюжетную, то есть стремление внутреннего пространства личности защитить себя, укрепив границу, и одновременного стремления внешнего пространства разрушить внутреннее, сломав границу. Путь героя, преодолевающего границы, принципиально отличается от вторжения внешнего пространства, ломающего границу внутреннего. Так, с точки зрения ученого, Пьер входит в светское общество, в солдатский круг, в масонство, в мир с самим собой. Но это принципиально отличается от вторжения другого рода - от нашествия Наполеона в Россию или от захвата усадьбы Болконских. Отталкиваясь от этого суждения, мы полагаем, что у Пьера вторжение внешнего пространства во внутреннее ведет к стабилизации последнего, мобилизации охраны его «границ» для обороны.

Однако и этот навык спокойного самосохранения примирением со всем и вся будет у героя вырабатываться постепенно. Сюжетная канва плена заставляет его дважды проходить через сходные испытания плена, по-разному проявляя себя в них, дважды решая вопрос о подчинении насилию власти.

Так, при начинающемся движении пленных вместе с армией Даву неопределенность судьбы больного солдата Соколова заставляет Пьера расспрашивать о нем капрала, с которым за месяц устойчивого положения вещей установились почти приятельские отношения. Но на его вопрос: «[Капрал, что с больным делать?]», - отвечает «Другой, неизвестный человек: так непохож был на себя капрал в эту минуту». Больше, чем бессмысленное ругательство, отвечает разрывающаяся вокруг барабанная дробь. И так возвращается в сознание Пьера противостоящее мирскому созидающему понятию «они» разрушительное, виновное в крушении мира после казни «оно». «Вот оно!.. Опять оно!» - сказал себе Пьер,.. узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами и увещеваниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть». (Заметим, что такую же истину о соотнесении себя со всем Толстой дал Кутузову: «Время и терпение»).

Но Безухов еще перепроверяет размах действия этой силы отчужденности, бесчувствия - он «подошел к тому самому капитану, который... готов был все сделать для Пьера». И дважды на свои вопросы о судьбе умирающего услышал ответ-приказ: «Filez, filez [Проходите, проходите]». (В.В. Ермиловым замечено, что этот ответ звучит в романе не первый раз: по сути, то же самое сказано в Тильзите милейшим Александром I Николаю Ростову о судьбе подследственного Денисова, в этом же убеждает мужа, отдающего подводы раненым, графиня Ростова). Пока еще Безухов видит в этом вполне овладевшую людьми таинственную силу бесчеловечности. Но через несколько глав в сцене убийства ослабевшего Каратаева он на зовущий взгляд Платона даст себе именно этот ответ.

Из усвоения уроков Каратаева и вырастет этика непротивления. Но уже и в этой главе мы прочтем, как давление действительной опасности для жизни снимает вопрос о ее цели и ценности, пропорционально усиливает инстинкт самосохранения: «Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни... все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы... и заминали разговоры о настоящем положении», то есть вели себя так, как накануне Бородина, и это казалось Пьеру противоестественным. А в этот вечер «с разных сторон с удивлением оглянулись люди на странный... смех» пленного Пьера, не допущенного к товарищам на другую сторону дороги: «... Не пустил меня солдат... В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня - мою бессмертную душу... И все это мое, и все это во мне, и все это я!.. - И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!». Нечто подобное уже звучало в богучаровском споре с Болконским, но ощутимое тогда противопоставление неба и земли теперь снято, а так и не обретенная в масонстве внутренняя свобода даровалась теперь через лишение свободы внешней. [О религиозно-нравственных позициях Толстого в подходе к решению вопроса о свободе и необходимости см. у Г.Б. Курляндской]. Как заметила О.В. Сливицкая, исчезла преграда между душой Пьера и живой жизнью, у Пьера расширилось сознание: внешний мир стал интимно-личным, а личное расширилось до бесконечного.

Именно Платон Каратаев напитал его витальной силой безличностного, сделав теперь по-настоящему возможным союз Безухова и Наташи, в которой всегда видна надличностная миссия - любить и дарить жизнь, несколько угасшая вместе с князем Андреем, но заново пробужденная Пьером, обогащенным каратаевской мудростью. Не личностью, а символом этой мудрости безличного и становится для Пьера Каратаев, с которым Пьер в походе вновь соединился, но и от которого теперь с легкостью отдаляется по мере его болезни.

Безухов теперь владеет новыми, не умом, а всем существом, жизнью, уясненными истинами, «Что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных человеческих потребностей, и что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь... он узнал еще новую, утешительную истину. Он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что так как нет положения, в котором человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором он был бы несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка». Нет в толстовском тексте указаний на то, что речь идет только о материальных «излишках», похоже, и от «излишка рассуждающих исканий» на время отказывается герой: пора принимать как данность безусловную самоценность жизни и ее высшую справедливость.

А где пролегает граница между добром и злом, ответа он сейчас и не ищет. «Тончайшее духовное извлечение» из очередного повторения Платоном притчи о старом купце убеждает его еще раз: есть высший суд, нет наказания без вины, а отрешенность от личного, эгоистического блага, равнодушие к личной судьбе ведет к абсолютной свободе. Потому завтра, вняв «таинственному значению радости», «таинственному смыслу» рассказа Каратаева, Пьер не вступится за него перед беспощадным безликим «оно», как пытался недавно спасти Соколова. Теперь среди важнейших открытий героя есть и понимание спасительной силы «перемещения внимания,.. подобной тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму».

Жизненно важный навык абстрагирования от разрушающих тебя впечатлений доведен до совершенства: не дав себе понять, что Платона убили, искренне самого себя спрашивает Пьер о лиловой собачонке: «Экая дура, о чем она воет?». Так ведь и сам учитель желал видеть во всем только «благообразие», он и расспрашивал собеседника с главной целью уяснить себе, в чем же высшее гармоничное предназначение любой описываемой коллизии. Потому, вероятно, и отвечает Пьер жене в эпилоге о возможном одобрении Каратаевым только их семейной жизни. (Кстати, В.В. Вересаевым замечено и толстовское желание видеть только благообразное, например, при изображении воспитательно-нравственного уклада Ростовых. Эту мысль подтверждает и намеренное устранение автором сцен приобщения Николая Ростова к мужским подвигам гусар, а также изъятие соответствующего сна героя).

Смерть Каратаева «правильно» объяснится герою, еще не осознавшему ее как свершившееся, во сне. И сон подтвердит правильность не осмысленного, но интуитивного восприятия - можно не сожалеть об одной капле, она исчезла, но движется и перемещается. И движение есть бог. Жизнь есть бог. Жизнь есть все. Все это будет и пояснением удивительного долготерпения народа, его религиозности. Каратаев уходит, выполнив свою роль, как некогда Баздеев - позволив Пьеру хоть во сне осознать: «Как это просто и ясно,.. Как я мог не знать этого прежде». Опять внешняя помеха прерывает сон, не дает ответить на реплику учителя: «- Vous aves compris, mon enfant [Понимаешь ты], - сказал учитель.

- Vous aves compris, sacre nom [Понимаешь ты, черт тебя дери], - закричал голос и Пьер проснулся».

Но, думается, на этот раз он готов подтвердить: понимаю, а точнее, просто верю. Потому что с этого момента многолетний и многовариантный вопрос Пьера о смысле, цели жизни перестает существовать. «Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него только в настоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это-то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастье. Он не мог иметь цели, потому что теперь имел веру, - не веру в какие-нибудь правила, или слова, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого бога. Прежде он искал его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание бога...».

В это время в сознании Безухова больше нет вопроса «Зачем», а есть универсальный ответ «затем, что есть бог, тот бог, без воли которого не спадет волос с головы человека». Теперь он излучает, адресует всем окружающим вопрос участия и расположения: «Довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии». Он увлеченно расспрашивает слуг о том, что слышал не раз, но что составляет предмет их истинного интереса и о чем они охотно вновь поведают ему.

Поистине, во всех отношениях изменен фокус взгляда, характер внимания Пьера. Этот «переворот бинокля» начался еще на Бородинском поле, когда ему стал неважен ход всего сражения, но теперь это новая система миропонимания: «Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя... Он не умел видеть прежде великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где-то, и искал его. Во всем... он видел только мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому... бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь...». Конечно, только «по старой привычке» может он сейчас задавать себе вопрос: «Ну, а потом что? что я буду делать?» и легко отвечать: «Ничего. Буду жить».

Но проходит болезнь тела, снимается с души ограничитель реальной опасности, встречается ведомый «первостепенными» вопросами собеседник, и, затруднившись внятно ответить, чему же научил его «этот почти дурачок» Каратаев, Пьер задает себе, а не княжне Марье и Наташе меланхолический, но все тот же вопрос: «Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?». И безграничная свобода (от отсутствия личного и глубокого чувства) исчезла при возвращении в его жизнь Ростовой. Очевидно, в задуманной автором декабристской судьбе Петра Кирилловича еще не раз могла пригодиться и преобразовываясь, развиваться каратаевская практика поведения при перегрузках, его «способ преодоления конфликта в себе, в пределах своего нравственного сознания» [формулировка В.И. Камянова]. Но в эпилоге мы расстаемся с Пьером, для которого вновь все, кроме мысли - забава; который провозглашает необходимость деятельной, а не созерцающей добродетели; который, чувствуя в себе предназначение дать новое направление развития всему миру, снова экзаменуется Наполеоном. А юный Болконский оживляет все вопросы, витавшие в голове Пьера еще на званом вечере у гриппующей Анны Павловны.

Подытоживая материалы, мы можем дополнить выводы предыдущих разделов исследования следующими замечаниями.

Прежде всего, длительная эволюция и разрешение вопроса главного героя «Почему солдаты идут на смерть и не думают о ней?» проявляет уже не только психологические и мировоззренческие доминанты образа Безухова, а служит формулировкой проблемы эпопеи в целом и вскрывает художественными средствами авторскую концепцию философии истории. По утверждению Толстого, с разрешением этого вопроса герой уяснил себе и смысл, значение войны в целом и предстоящего Бородинского сражения в частности.

Интересен развернутый, отчасти образно воплощенный вариант внутреннего диалога Пьера, представляющий спор с самим собой. Именно так прочитываем мы длительный выбор Безуховым программы действий в оккупированной Москве. Это спор с собственным бонапартизмом. Принципиальное значение при этом получают образы Рамбаля и сумасшедшего брата Баздеева. Например, в реплике безумца: «Ты кто? - Бонапарт», - ответ не только пародирует намерение Пьера, но и символически отражает толстовскую оценку Наполеона в концепции истории.

Образные воплощения вопросно-ответных функций дополнились фигурой Платона Каратаева, возникающего в сознании Пьера как готовый ответ на бессмыслицу вопросов в суде, а позже перерастающего в ответ на вопрос: «Как существовать в подобных обстоятельствах?», даже на еще более широкий вопрос: «Как спрягать все?».

Кстати, в поиске ответов на этот и другие вопросы важнейшую роль играют сны героя, представляя особую форму предъявления вопросно-ответных движений в сознании и подсознании действующих лиц.

Важно отметить, что в результате временного разрешения «первых вопросов» героя обнаруживается суть всего «ищущего вопрошательства», означавшего поиск мира с самим собой. Это дает нам основания для соответствующего «перепрочтения» названия романа.

Кроме того, обширный перечень толстовских изобразительных средств может быть дополнен приемом параллельного изображения внутренних вопросов героя и его ответов на внешние. При этом озвученные ответы - коммуникативно провальны, несостоятельны, что резче подчеркивает концептуальную важность внутренних вопросов, в которых на данном этапе личный интерес героя совпадает с коренными проблемами истории. Другим средством разработки характеров является проведение многих действующих лиц эпопеи через разрешение вопроса о поведении человека в исторически значимых обстоятельствах. Так, перед взглядом Пьера накануне Бородина проходит шеренга персонажей. А объединенность одним вопросом всех действующих лиц в эпизоде расстрела указывает на необходимую смену субъекта ответа, поскольку теперь лично Пьером вопрос «Кто же все это делает» разрешен быть не может.


Бужинская Дарья Сергеевна



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


О двух особенностях лирики Бродского
М. Волошин и В. Брюсов
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Вернуться к списку публикаций