2012-09-25 11:42:00
ГлавнаяЛитература — Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»



Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»


В свете этого вопросительного изучения друг друга важно отметить развитие искомого накануне и названного после встречи с Болконским «скрытой теплотой патриотизма» чувства. Безухов пристальнее всего изучает, как в массовом герое, при всей его внутренней дифференцированности, проявляется то подспудно, то ясно и определенно изменение настроения, оценок событий, как массовое воодушевление, накапливаясь, переходит в энергию действия. «Чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей... молнии скрытого, разгорающегося огня. Пьер не смотрел вперед на поле сражения и не интересовался знать о том, что там делалось: он весь был поглощен в созерцание этого, все более и более разгорающегося огня, который точно так же (он чувствовал) разгорался и в его душе».

Однако изначальное несовпадение ценностных систем, навыков военной службы, возможно, самого природного типа личности - мирного или военного, сконцентрировано здесь в почти физической неуместности Пьера на поле сражения:

«- Чего ездит посеред батальона! - крикнул на него один»;

«- Что ездит этот перед линией? - опять крикнул на него кто-то»;

«- Вы зачем сюда попали, граф? - сказал он ему с улыбкой. - Все любопытствуете?»;

«Адъютант оглянулся на Пьера, как бы не зная, что ему теперь с ним делать.

- Не беспокойтесь, - сказал Пьер. - Я пойду на курган, - можно?»;

«Появление невоенной фигуры Пьера в белой шляпе сначала неприятно поразило этих людей»;

«... чувство недоброжелательного недоумения к нему стало переходить в ласковое и шутливое участие».

Изумленное недопонимание происходящего, удивленное несовпадение Пьера со смертельными играми принимает почти гротесковый характер:

«- А этого отчего не подняли? - начал было Пьер [об убитом]»;

«- Вы, видно, не привыкли верхом ездить, граф? - спросил адъютант.

- Нет, ничего, но что-то она прыгает очень, - с недоумением сказал Пьер.

- Ээ!.. Да она ранена...»;

Но в утрированности непонимания лично Пьером смысла и хода бойни обнажается абсурдность и противоестественность войны как таковой: «Вдруг что-то случилось; офицерик ахнул и, свернувшись, сел на землю,.. Все сделалось странно, неясно и пасмурно в глазах Пьера»; «Пьер не успел понять, какие это были за люди. Он увидел старшего полковника... - и видел еще что-то странное».

Странная ситуация переросла во взаимное пленение Пьера и француза, в которой отражается и повторяющееся в любой войне отсутствие у конкретных людей личных причин для убийства незнакомца, и неопределенность, двойственность победы в самом Бородинском сражении: «Несколько секунд они оба испуганными глазами смотрели на чужие друг другу лица, и оба были в недоумении о том, что они сделали и что им делать. «Я ли взят в плен или он взят в плен мною?» - думал каждый из них».

Вопросов о происходящем на Бородинском поле (как и о войне вообще, обсуждаемой вчера с Болконским, как и о праве на убийство, перепроверяемом в течение всей жизни) у Пьера было много, а ответ прорвался один: «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!». Таков ответ войне: «Нет!».

Но важен и еще один ответ героя. Из разрушенного «семейного кружка» курганной батареи Пьер войдет в новый круг - вечеряющих на обочине Можайской дороги - и закончит день Бородина еще одним ответом, определяющим движение своей будущей судьбы. «- Ну что, нашел своих?». Ответ вербально не проявлен, но по контексту прочитывается если не убежденное «да», то определенность направления поиска «своих». Можно согласиться с А.А. Сабуровым, что с этого момента вопрос, который возник перед Пьером еще в Торжке и который с еще большей определенностью встал перед ним накануне 1812 года, начинает перерождаться в ответ: решение личного вопроса («Куда мне деваться?») достигается участием в общем деле. Добавим: в общем деле, но только подлинном, диктуемом самой жизнью, а не играми ума или честолюбия. Вопрос этот решен на деле, а не на словах. Свидетельством обретения «своих» служит не только общение «на ты», но и ощущение внутреннего равенства людей, проявившееся в ответе самому себе: «Надо дать им!» - подумал Пьер, взявшись за карман. - «Нет, не надо», - сказал ему какой-то голос». Кстати, еще в начале этой сцены у костра движение ответов Безухова на солдатские вопросы вновь обращает наше внимание на психологические особенности его общения. Особенно ярко проявляется здесь свобода Пьера от диктата формы и безусловность, истинность его такта.

«- Да ты из каких будешь? - вдруг обратился к Пьеру один из солдат, очевидно, под этим вопросом подразумевая то, что и думал Пьер, именно: ежели ты есть хочешь, мы дадим, только скажи, честный ли ты человек?

- Я? я?.. - сказал Пьер, чувствуя необходимость умалить как можно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат». Мы уже замечали, насколько Безухов независим от обстановки, не «корректируем» общественными стереотипами, готов быть неуместным и смешным. Именно в силу своей свободы от формы он и на день раньше дал близкий ответ: «Вы из докторов? - Нет, я так». Важно и проявление такта Пьера как «способность моментально ориентироваться в микроситуациях, душевная направленность на другого и мгновенная реакция в его пользу». То есть в основе подлинного такта Безухова лежит импульс «дать», а не «взять», как в манипуляциях светского такта Элеи или Друбецкого. Еще важнее абсолютность проявления этой способности, направленность ее на любого, а не на избранного, т.е. на выгодного. Пьер чувствует «Необходимость умалить свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат».

Это ориентация на интерес собеседника, но она зеркально отражает и начавшееся внутреннее движение к простоте («они просты» - главное впечатление о солдатах Бородина, которое проявится во сне Пьера), отражает и порыв к душевному единению с ними как «Желание радикально обновить свой познавательный навык». Простота становится своеобразным мерилом истины. Каратаева в жизни Безухова еще нет, а поиск «каратаевщины» уже начался. Герой стремится к тому, что от природы дано, например, толстовскому Кутузову и Наташе - иметь связь с общим, естественно встраивать в него личное (пляска Наташи). Вероятно, поэтому и возникает в можайском сне Пьера вопрос: «Войти в общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими [твердыми, спокойными, простыми]. Но как скинуть с себя все лишнее, дьявольское, все бремя этого внешнего человека?». В этом стремлении потерять чувство обособленности, тягостное самолюбие и «привести свою волю в соответствие с высшей целесообразностью и почувствовать себя необходимым во всеобщей гармонии» прорастает один из центральных вопросов жизни - о соотношении свободы и необходимости. Истина, ускользнувшая от Пьера при пробуждении, будет предметом анализа самого автора в эпилоге, и позже - в «Исповеди». Мысль о выходе за пределы «внешнего», эгоистического человека и жизни не личными страстями, а интересами других людей уже возникала в общении с «благодетелем». Пьер «оглядывается» на прежний опыт: «Да ведь он умер? - подумал Пьер. - Да, умер; но я не знал, что он жив...». Теперь простота солдат и «этически одушевленная мысль» Баздеева объединены в «они» и противопоставлены миру светского шума. Всегда по способу своего мышления объединявший в одном ряду личные, общественные, мировые явления (например, вычисление по Апокалипсису), Пьер слышит во сне искомый ответ: «Все соединить? - сказал себе Пьер. - Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли - вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо]». Сон, увиденный Пьером в Можайске после общения с теми, кто «не говорят, а делают», отражает убежденность героя в необходимости «Напряженного духовного поиска, жажды дальнейших раздумий».

Вероятно, сопряжение мысли здесь позволительно понимать как сопряжение собственного интеллектуального опыта и навыка, ценности образования и культуры с воззрениями и нравственностью людей из народа; «Сложности и глубины духовной жизни и сознания с безыскусственной простотой». Это открытие Пьера после Бородина, ответ, не поддавшийся окончательной формулировке, был, с точки зрения Е.Н. Купреяновой, вариантом психологического решения центрального вопроса в творчестве Л.Н. Толстого - вопроса о соотношении дворянской образованности и народной нравственности. «Сопрягать» - мировосприятие, озаренное возможностью «Духовного возрождения своего высокого интеллекта через его приобщение к стихии народной нравственности».

В.И. Камянов полагает, что в этом ускользающем «ответе» Пьера самому себе отражается и главный предмет поиска всех героев эпопеи - закон сопряжения всего и себя со всем. Приближение к этому искомому оказывается возможным только в моменты кризисов и резких нравственных сдвигов (вне зависимости от степени развития личности даются такие «приобщения к истине» князю Андрею, Пете Ростову, Наташе, княжне Марье). По мнению исследователя, напряженный разновариантный поиск такого «сопряжения» многими героями Толстого проявляет стремление самого писателя увести читателя «От невозмутимости аксиоматичного мышления», напоминая о несовершенстве любых «неподвижно-рассудочных схем», таким образом писатель вторгался в «традиционное сознание, точнее, массовый гносеологический навык».

Среди требующих сопряжения оказываются жизнь и смерть. Увиденное на поле Бородина и продуманное, прочувствованное днем раньше порождает ответ на вчерашний вопрос о странной беспечности идущих на смерть: «Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все». Между «ними» в этом сне- ответе и Каратаевым в следующем томе обнаруживается явная преемственность. Но знакомство с последним приведет к пассивной созерцательности, а «они» потребуют активного вывода: «Сопрягать!». Однозначность понимания этого ответа ускользнет от Пьера вместе с пробуждением, оставив героя наедине с отчаяньем: «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, что открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я все понял бы. Да что же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать все?». Не только в этом эпизоде, но и во всем романе, возможно (с точки зрения В.И. Камянова и Г.В. Краснова), в творчестве и жизни самого Толстого этот вопрос «Как сопрягать все?», как почувствовать себя объединенным с другими людьми, достижим ли абсолют единения для конкретных изменяющихся людей, - останется открытым.

«Сопрягающий» ответ должен ускользнуть, очевидно, поэтому и приходит он в полусне, беспокойном, постоянно почти прерывающемся чем-нибудь. Несколько раз приближающаяся к разрешению мучительных вопросов мысль обрывается, так и не достигая искомого. Сама формулировка, казалось бы, найденного объяснения провоцируется доносящимся сквозь дрему смежным по звучанию «запрягать»:

«- Да, сопрягать надо, пора сопрягать.

- Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство!».

Как замечено А.А. Сабуровым, случайное звукосочетание из реального мира подчиняется здесь внутреннему психическому процессу, формой проявления, раскрытия которого и является сон в толстовском тексте. (Об организующем и стимулирующем вторжении внешнего ритма в автокоммуникацию героев литературных произведений, в том числе и в сны, писал Ю.М. Лотман). По этому же поводу В.В. Виноградов заметил: «Л. Толстой иногда своеобразно сталкивает план «внутреннего монолога» с звучанием внешних голосов. Чужая реплика, непроизвольно проникая в контекст внутренней речи, порождает здесь свое семантическое эхо. Своеобразная апперцепция чужих внешних слов подготовлена всем предшествующим ходом внутреннего мышления».

Именно так и в анализируемом эпизоде впечатления прошедшего дня сомкнулись с рядом основных вопросов, волнующих героя. Во сне работа мысли продолжилась, стремясь соединить новые впечатления с традиционными выводами морали. «Соединение», о котором давно думает Пьер, не удается, и возникает полемичное ему «сопряжение». Г.Я. Галаган подчеркивает: это сам автор «оппонирует, вводя проблему, к решению которой герой еще не готов». В.В. Ермилов очень точно охарактеризовал роль снов персонажей эпопеи как концентрации осознанного, полусознательного и бессознательного вопросно-ответного многоообразия: «... у Толстого сны героев представляют собой сгусток темы, связанной с этими героям», их стремлений и исканий, не вполне ясных им самим; и вместе с тем - прогноз их будущего». Пожалуй, выбор автором внешнего «запрягать» обусловлен не только созвучием к искомому внутреннему «сопрягать», но и позволяет указать на возникновение новой темы в развитии образа Безухова - темы труда и дороги, темы преодоления.

Об особенностях снов в романе «Война и мир» можно отметить, что эта возможность заглянуть в подсознание героя дается автору и читателю, но сами персонажи, в отличие от созданных Достоевским, самоанализом подсознательного, расшифровкой своих снов практически не занимаются, хотя перспективы развития, «ресурсы движения» личности открываются им во сне.

Интересно, что в этом обновлении, устремлении к перспективам обновляющихся мироощущения и навыка миропонимания Пьер проявляет многослойность внутренних движений, в частности, долгосрочный визит в дом покойного Баздеева В.И. Камянов называет «попятными тенденциями». Радостно возбуждавшая в начале 1812 года близость грядущей катастрофы переросла в действительное испытание ума и души, и потому породила ностальгию по беседам с «благодетелем». «Пьер ушел из своего дома... только потому, что искал успокоения от жизненной тревоги, - а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым». Воспоминание о «старом, эвристическом навыке разрешения проклятых вопросов» видит в этом В.И. Камянов: «Он оглядывается на метод, камерный, «стационарный» метод достижения духовной гармонии чисто духовным путем, когда идеи согласуются с идеями, представления с представлениями, вне жизненных бурь и разломов. Пьера влечет к себе мирный канон достижения гармонии внутренней, а равно гармонии достижения душевных связей с другими. Высшую школу согласия с открытым яростным миром он еще не прошел и подсознательно робеет перед ее крутыми ступенями». Робеет, оглядывается, но движется в русле общей волны «теплоты патриотизма». Потому и отвечает на вопросы внешне «невпопад», а внутренне - сообразно главному личному интересу, совпадающему с коренными вопросами истории страны. Так говорит он с Ростовыми у Сухаревой башни:

«- Вы были на сражении, мы слышали?

- Да, я был,.. Завтра опять будет сражение...». Эта же мысль ведет его в действительности при внешней занятости рукописями масона:

«- Извозчика отпустить прикажете?

- Ах, да, - очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая... - Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..». Стремление активно участвовать в противостоянии захватчику отверждается воспоминаниями «последних дней, в особенности Бородинского сражения и того непреодолимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они», но формальным поводом к этому изыскивается «мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта». Кстати, из мечты в программу действий эту идею переводит Наташа: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» - в голове его мелькнула мысль, что действительно было бы хорошо... исполнить то, что ему предопределено».

Так судьба, творимая автором, второй раз экзаменует «мирный» характер Безухова практическим разрешением декларированного в первых главах романа права на убийство. Легко данный тогда ответ который раз «ставит вопрос ребром» на практике. Об авторской концепции образа Наполеона исследователями сказано очень много, и ироническая окрашенность эпизода «наполеоновских» планов Пьера единолично разрешить судьбы мира убийством того, кто автору представляется всего лишь винтиком в общем устройстве движения истории, констатировалась многими. Заметим - более всего толстовская концептуальность проявляется в пародийности реплики схватившего безуховский пистолет сумасшедшего Макара Баздеева: «- Ты кто? Бонапарт». Здесь вопрос-ответ становится символическим отражением авторской концепции истории.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Эсхатология как герменевтика
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Вернуться к списку публикаций