2012-08-26 20:23:05
ГлавнаяЛитература — Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского



Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского


«Philosiphia et theologia cordis» и художественная феноменология рационального и эмоционального в свете «реализма в высшем смысле»

В первой части настоящей главы был разработан историко-психологический подход к художественной мотивации поведения героев Достоевского на основе сложившегося в литературоведении понимания художественной феноменологии рационального и эмоционального в творчестве исследуемого нами автора, то есть данные исследований психологизма романов были наложены на стереотипы процессов поведения героев. Эта проекция дала возможность выявить общие закономерности в изучении свойств поведенческих процессов героев в пространственно-временном континууме художественного текста. Задача данной части — охарактеризовать своеобразие психологизма в художественном дискурсе Достоевского исходя из данных феноменологии изображения рационального и эмоционального.

Такая постановка вопроса необходима в связи с тем, что основная единица сюжетного развития, поступок героя - поступок-мысль, поступок-слово, поступок-деяние - с наибольшей полнотой отражает оригинальные черты художественного психологизма того или иного автора и даёт возможность определить и объяснить некоторые свойства текстов, недоступные исследованию, объектом которого поведение героев не является. Необходимость данного подхода обусловливается также уникальным характером соотношения качеств и свойств героя каждого писателя, выступающих «содержательными единицами» поведенческих форм. Понимая под психологизмом в широком смысле «художественное изображение внутреннего мира персонажа», установим уникальное, свойственное лишь исследуемым нами романам писателя, «содержание» внутреннего мира героев.

Автор «Преступления и наказания» неоднократно указывал на то, что система будущего романа формировалась в его сознании в образе героя. Так, рассказывая о ходе работы над романом «Идиот», писатель сообщал в письме к Майкову: «В общем план создался. Мелькают <...> детали, которые очень соблазняют меня и во мне жар поддерживают. Но целое? Но герой? Потому что целое у меня выходит в виде героя. Так поставилось. Я обязан поставить образ». Исследователи уже сошлись в понимании того, что в качестве главных героев романов «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» автор изображал «людей идеи». Характеристика из «Записных тетрадей» вполне может быть применена к характеристике практически всех героев- идеологов Достоевского: «Это человек идеи. Идея обхватывает его и владычествует в нём не столько в голове его, сколь воплощаясь в него всегда с страданием и беспокойством, и уже раз поселившись в натуре, требует и немедленного приложения к делу». Однако сказать лишь то, что герои Достоевского «идеологи», недостаточно. Персонажи Достоевского могут быть включены в традицию, развившуюся на русской почве и характерную для религиозных и философских исканий всего XIX века, они имеют своё «генеалогическое древо» и могут быть осмыслены в контексте всей русской культуры. Особого внимания при этом заслуживает концепция метаисторического развития русской культуры, представленная в «Розе мира» Д. Андреева. Ввиду важности для парадигмы эстетического эмотивизма постулатов, выработанных Д. Андреевым, обратимся к краткому рассмотрению идейного наследия философа, относящегося к творчеству исследуемого нами автора.

Автор «Розы мира» утверждал, что, начиная с XVII века, в России зарождался новый тип исторического сознания, со всей полнотой нашедший своё выражение в творчестве Достоевского, боровшегося за освоение метаисторического опыта. Основные черты этого нового типа сознания - неразрешимые противоречия мысли и духа, пропасть этического и религиозного дуализма: «<...> вплоть до второй половины XVI столетия исторический опыт не сталкивал русское сознание с неразрешимыми противоречиями мысли и духа, не давал повода заглянуть в пропасть этического или религиозного дуализма». В целом духовный процесс формирования нового типа мировоззрения характеризовался:

• как распад первичной целостности душевного строя;

• как диалектически неизбежное прохождение через длительный этап внутренней дисгармонии;

• как развитие способности к одновременному созерцанию противоположных духовных глубин;

• как культурное и трансфизическое расщепление границ личности;

• как борьба мысли за осмысление метаисторического опыта.

Русской литературе восемнадцатого века недоставало погружения в глубины бездны духовной и её созерцания. Внутренние бездны были лишь обозначены. Но «вся религиозная философия XIX века <...> вся душевная раздвоенность, всё созерцание и эмоционально-жизненное переживание обоих духовных полюсов, свойственное как Лермонтову и Гоголю, так и ещё в большей степени Достоевскому, Врубелю и, наконец, Блоку, являются ни чем иным, как следующим этапом этого (культурно-исторического) процесса». Таким образом, анализ феноменологии художественного изображения рационального и эмоционального в творчестве Достоевского, проводимый в рамках выбранного нами подхода, - это полностью адекватный творчеству писателя метод интерпретации эстетического феномена, отражающий, кроме прочего, особенности моделирования парадигмы поведения героев и художественного изображения внутреннего мира персонажей. Говоря словами Д. Андреева, особенность «письма» Достоевского в том, что «в его творениях заключены не прямые, не открытые образы иноматериальных реальностей, как у Данте, но их функции в слое человеческой психики, человеческих деяний и судеб».

Последнее замечание философа свидетельствует о том, что для понимания специфики поведения героев автора «Идиота» следует принимать во внимание методику мифопоэтического подхода к текстам «усиленного типа» (В.Н. Топоров), в которых «в архаичной триаде мысль-слово-дело как бы снимается противопоставление составляющих её членов и которая приобретает статус некой общезначимой парадигмы - как сознания, так и поведения». Таким образом очевидно, что исследование проблематики, связанной с художественной мотивацией поведения героев Достоевского, соприкасается с постановкой вопросов психопоэтики русской литературы. Под психопоэтикой понимается «область филологии, которая рассматривает соотношение мысль - слово, причем термин «мысль» здесь и ниже означает не только логическое умозаключение <...> не только рациональный процесс понимания <...> но и всю совокупность внутренней жизни человека».

В уже упомянутый процесс освоения искусством человеческих эмоций концепция Д. Андреева вносит глубокий смысл. В ней прослеживается развитие психологизма русской литературы от «психологии без психологии» (Д.С. Лихачев) литературы XIV-XV веков (вплоть до XIX столетия), испытавшей влияние исихазма и паламизма, до утончённого, метафизического реализма «великого пневматолога».

При внимательном чтении романов, можно сделать вывод о том, что философски осмысленные Д. Андреевым факты российской метаистории входили в тезаурус писателя. Цитата из романа «Идиот» свидетельствует об этом со всей очевидностью: «Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трёх идеях зараз <...> теперешний человек шире, - и, клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках...». Следует признать, что и проблема мотивации поведения представляла для автора интерес и входила в круг художественно осмысляемым им проблем: «Не забудем, что причины действий человеческих обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом объясняем, и редко определённо очерчиваются». Приведённое выше свидетельство того, что герой романов «пятикнижия» мыслится как «неодносоставный» отражает наше понимание анти- номичности рационального и эмоционального в психоментальной структуре личности героя, во-первых, а также уже упомянутый «интровертный» механизм ориентации героя в мире. Человек «о двух, о трёх идеях зараз» - это осмысление на языке художественных метафор «интровертированного типа» личности, который традиционно и упрощённо обозначается в достоевсковедении как «герой-идеолог». Психологический механизм функционирования психики этого типа представлен в работах К.Г. Юнга: «Если человек установлен идейно, то он постигает и реагирует под углом зрения идеи. Если же он установлен на объект, то он постигает и реагирует под углом своих ощущений; когда человек научается компенсировать свою установку (ориентацию на объект), то он становится до крайности строгим логиком, идейного установления человек уже по природе своей логичен... Развивая в себе компенсацию своего типа, он становится человеком, страстно преданным чувству, которое, однако, остаётся у него в заколдованном кругу идей». Учитывая подобное соотношение идей и чувств, мы говорим об интровертированном эмоциональном типе. При этом необходимо уточнить, что герой-идеолог Достоевского установлен не на идею как таковую, а на объект, но восприятие объекта опосредуется идеей (идеологией), семиотически умножающей воспринимаемый мир. В данном процессе «вторичного семиозиса» появляются «слова и высказывания, претендующие на то, чтобы быть последней инстанцией, определять всё остальное, подчиняя его себе. Слово (или идеологема) в этих условиях выходит за пределы языка, сливается с мыслью и действием <...>». Однако, слово-идеологема отражает не только идейное содержание, но и все многочисленные оценочные (моральные, религиозные) коннотации.

Соотношения идейного и личностного не могло оставаться лишь в познавательной сфере ввиду экзистенциального модуса изображения человека в русской классике. Поэтому соотношение эмоций и когниций как одно из отражений психокультурных универсалий экзистирования и эссенцирования находило отражение в действии: «Соотношение составляет неповторимую сущность героя, мотивируя основные поведенческие акты, поступки».

Кроме выражения в антиномическом соотношении «логики ума» и «принципов сердца» свойственная «трансцендентным героям» (Г. Померанц) Достоевского пропасть этического и религиозного дуализма находит отражение в противоречии «сердца». Б.П. Вышеславцев, исследовавший одну из ключевых апорий библейской психологии и христианской мистики о безгрешности и греховности сердца, писал: «Логическая совместимость не означает совместимости реальной, онтологической, этической и эстетической. Антиномия греха и безгрешности есть реальный трагизм, реальное противоречие, столкновение противоборствующих начал, нечто большее, чем логическое противоречие; и разрешается этот трагизм только посредством восстановления божественного прообраза <...> и устранения искажения и извращения». Устранение искажения первообраза человека было связано со свободой и может быть преодолено только свободой. Поэтому герои Достоевского, свободные в своих делах и мыслях, должны превратить сердце своё в «поле битвы между Богом и дьяволом» в каждом волевом акте. В обратном случае метафизическое «слабоволие обусловливает слабость и колебания ноуменального самоощущения личности и отражается в интеллекте как мучительное сомнение в бессмертии души», которое, однако, должно быть разрешено в виде свободного, сердечного приятия. И с удивительным постоянством трансцендентные герои Достоевского бьются над решением важнейших онтологических вопросов о существовании Бога, свободе воли и бессмертии души.

Такова «природа» героев Достоевского, находящая отражение в общей закономерности развития русской духовной культуры. Природа изображаемого объекта (внутреннего мира персонажей) оказала влияние на характер и способ его художественного изображения (психологизма).

Уже в критике XIX века была отмечена уникальная, глубоко своеобразная чуткость Ф.М. Достоевского к феноменам психической сферы человека, сформировавшая своеобразие психологизма его романов. Психологизм как стилевая доминанта и содержательная категория русской классики воплощал в художественной форме особый тип проблематики и то, что составляет её глубинную основу, - идейно-нравственную, философскую сущность характеров и мировоззрение героев. «Разные точки зрения на мир не просто рационально сопоставляются в сознании героя, но лично заинтересованно им переживаются; работа чувств, души сопровождает и эмоционально окрашивает работу мысли. В сфере идейно-нравственных убеждений понять мало - надо ещё и поверить, надо сердцем, душой ощутить правду или фальшь того или иного миропонимания... При этом идейно-нравственная проблематика даёт широкий простор для изображения в литературе не только мыслей, но и чувств и переживаний персонажей».

Вместе с этим, несмотря на исчерпывающее определение психологизма в литературоведении, в случае с феноменологией художественного изображения человека у Достоевского приходится признать наличие более глубокого уровня художественного отражения психических процессов. Писатель неоднократно подчеркивал своеобразие психологизма своих романов: «Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой». В современном литературоведении есть необходимость расшифровать (а не только цитировать) самоаттрибуцию писателя. В этом кратком определении подчёркивается, на наш взгляд, во-первых, своеобразие эмоционально-эмотивной компетенции автора. Ведь уже «тот факт, что мысли могут быть выражены более понятно, чем эмоции, обусловливает при этом чувствовании необходимость необычной словесной или художественной способности выражения», для того чтобы выразить или передать их богатство. Именно об этой способности изображать «глубины души» и пишет Достоевский. Во-вторых, в этом высказывании писатель относит себя к определённой психологической традиции, традиции «обособления эмоциональных процессов в отдельную сферу, противопоставляемую сфере познания в принципиальном различении ... разума и сердца, чувств и познания, интеллекта и аффекта». Следование этой традиции было необходимо Достоевскому для того, чтобы отмежеваться от эмпирической психологии и рационалистической антропологии XIX века.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567




Интересное:


Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»
Мемуаристика как метажанр
Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»
Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева
Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»
Вернуться к списку публикаций