2012-08-26 20:12:11
ГлавнаяЛитература — Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»



Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»


Убийство оказывается даже не преступлением, но самим наказанием, следствием иного, нравственного преступления, поскольку прежде самого убийства герой преступил черту, и убийство стало наказанием за это преступление. В чём же тогда преступление? «Разрешение крови по совести — вот где черта преступается. «А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в своем сердце (Мф. 5,28) — в этих словах спасителя должно видеть не просто указание на конкретный грех только, но на общий принцип: внутренняя готовность к греху уже есть грех. Внутренняя готовность к преступлению уже преступна. Раскольников совершил прежде убийство в сердце своём».

На такое понимание романа и нацеливал читателей Достоевский, включая свой роман в традицию православной литературы и вводя в ткань произведения проблематику «рассудка» и «воли». В вопросе о свободе воли автор следует учению Отцов Церкви: «Зло вошло в мир через волю. Это - не природа <...>, а состояние <...> (Достоевский воспользовался даже этим символом- кодом — «натура подвела»). Для святого Григория Нисского, - пишет В.Н. Лосский, - грех — болезнь воли, которая ошибается, принимая за доброе его призрак». По убеждению святого Иоанна Златоуста, никто не бывает злым по необходимости и никто не бывает преступником по «природе»: «... преступление зависит не от природы, а от собственной воли». Грех и преступление овладевают человеком постепенно, и во второй смысловой части романа (II - VI ч. в архитектонике романа) Достоевский проследил историю замысла в душе Раскольникова, от временного плана XIX века углубился даже к истории раскола и Петра Великого, смыкая круг индивидуальной и соборной воли. В этом нашла отражение историософская концепция автора «Преступления и наказания», которую можно сравнить с идеей Л.Н. Толстого о роли личности и народа в историческом событии. Говоря словами Р. Лаута, ее можно сформулировать следующим образом: «Психические процессы, выражаемые в чувствах и бессознательном, определяют поведение людей и через них воздействуют на исторические события. При этом психические акты выявляют себя как совершенно целенаправленные и полные смысла. Однако избранный ими смысл часто оказывается совершенно иным, чем смысл и цель логического мышления». В этом историософском принципе нам видится скрытое опровержение очень хорошо известной в XIX столетии идеи, высказанной Дж. Вико, повторенной Гердером и позднее Шиллером и названной Гегелем «хитростью разума». Эта идея о свободе личности и исторической закономерности сводится к следующему: «Отдельные люди и даже целые народы не думают о том, что, преследуя собственные цели - каждый по своему усмотрению, нередко неразумно и в ущерб другим, они незаметно для самих себя идут к неведомой им цели природы, словно за путеводной нитью, и содействуют достижению этой цели». Конечно, Достоевский, считавший основным критерием свободы ответственность за поступок, не мог согласиться с подобной интерпретацией роли личности в истории (заметим в скобках: не против ли этой закономерности разума бунтует «философ-метафизик» Иван Карамазов?).

Итак, принудительный и необходимый образ случайностей, которые принимают для героя вид неизбежной закономерности - это фикция сознания героя, которое охвачено «бредом» настроенного на теорию ума и обусловлено также помыслом, проникшим в сердце. «В православной аскетике, - по замечанию В.Н. Лосского, - имеются специальные термины для обозначения различных воздействий, оказываемых духами зла на душу человека. Это «помыслы» <...> или образы, поднимающиеся из низших областей души <...>, затем «прилог» <...> не то, чтобы «искушение», а наличие посторонней мысли, пришедшей извне и введенной враждебной волей в сознание. «Это не грех, - говорит Марк Подвижник, — но свидетельство нашей свободы». Грех «начинается лишь при «сочетании» <...>, при прилеплении ума к привходящей мысли или образу, или, вернее, он - некоторый интерес или внимание, указывающие уже на начало согласия с вражеской волей, ибо зло всегда предполагает свободу, иначе оно было бы лишь насилием, овладевающим человеком извне».

Болезнь-греховность, состояние греха, переживаемое Раскольниковым вопреки его ожиданию, началась со злого помысла (с увлечения идеей «крови по совести»); мысль эта «проклёвывалась» и очень интересовала его еще за полгода до того, как читатель знакомится с ним на первых страницах романа, но при первом знакомстве молодой человек, «замечательно хороший собою, с прекрасными темными глазами» уже охвачен «идеей-страстью», подчинившей его «натуру». Проба как следствие стала возможна в результате своеволия, ибо «...что такое «Воля-хотение» <...> — размышляет исследователь концептов русской культуры. - Это - состояние, состояние готовности к действию <...> но состояние - само возникшее как следствие-результат уже свершившегося такого же действия».

С того момента, как герой-идеолог сознательно допустил мысль о возможности «крови по совести», начался процесс «семиотического умножения мира» сквозь призму идеи (идеологической доминанты). После формирования логической «формы-схемы» в сознании героя эмоции стали содержанием данной формы, мотивируя процесс познания и действия. Этот психологический механизм был описан Ж.-П. Сартром: «Сознание не ограничивается тем, что проецирует аффективные значения на мир, который оно только что конституировало. Оно его переживает непосредственно <...> оно претерпевает качества, которые акты поведения наметили. Это означает, что <...> сознание устремляется в магический мир эмоций <...> оно является новым сознанием перед лицом нового мира...». Другими словами, идея-страсть явилась доминантой мировосприятия героя, наложившей логические, рассудочные схемы на формы «живой жизни». Именно против этого выступал Достоевский, критикуя самосознание разума, а именно: против вторжения вторичных, рассудочных категорий и эгоцентрического чувствования в межличностную сферу и сферу этического. На языке психологии положение о феноменологически выраженном в романе процессе сформулировано К.-Г. Юнгом: «Так же как субъективированное сознание интровертированного мыслителя стремится к абстракции абстракций и этим достигает только высочайшей интенсивности пустого в себе мыслительного процесса, так и эгоцентрическое чувствование углубляется до бессознательной страстности, которая чувствует только самое себя». Отметим, что психологический план, как бы он ни был важен для объяснения мотивов поступков героя-идеолога, находит свое завершение в сфере религиозной интенциональности.

Изучение философско-этической и религиозной проблематики романа «Преступление и наказание» сквозь призму святоотеческой традиции и сопоставление художественной концепции человека в творчестве Достоевского с антропологией Отцов Церкви весьма перспективно для литературоведения, поскольку дает возможность разрешить многие противоречия, как на уровне содержания, так и на уровне формы. «Всю историю преступления Раскольникова Достоевский рассказал так, как изображают зло христианские подвижники, тонкие наблюдатели душевной жизни, говорящие о «приражении» дьявола, присоединяющего свою силу ко всякому темному пятну в душе человека. Как только у Раскольникова возникает убеждение, что необыкновенные люди имеют право на преступление, какая-то невидимая рука стала подсовывать ему даже и внешние впечатления, и условия, ведущие к осуществлению убийства», - резюмирует Н.О. Лосский.

Только исследование творчества Достоевского в русле святоотеческой традиции учения о «сердце» человеческом даёт возможность избежать смешения логики героя и логики автора в романах. Если сознание и самосознание героя-идеолога «наполняется» автором категориями рационалистической философии (сравним слова Разумихина о Раскольникове: «Так вот, если бы ты не был дурак, не полный дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного...» и вспомним в этом контексте окрик прохожего в самом начале романа: «Эй ты, немецкий шляпник!»), исходя из которых и выстраивает свою «казуистику» герой (сравним, например, знаменитую «бритву Оккама» - логический принцип Уильяма Оккама, заключающийся в отсечении «избыточных сущностей», которыми оказываются для героя, конечно же, чувствования сердца), то авторское сознание опровергает их «логикой сердца». Такова закономерность художественной мотивации: «Идейно-художественная ткань романа «сплетена» таким образом, что в ней постоянно откликается одно в другом, всякий мотив разветвляется, оставляя, однако, в каждом разветвлении исходную идею. Откликаясь друг в друге, эти мотивы образуют иерархию философско-этических ценностей, и главный принцип их субординации - участие «сердца»».

На этот счет существует и другое мнение. «Мистический фейербахианец», по определению С.Н. Булгакова, Н. Бердяев утверждал, что Достоевскому свойственно совершенно новое воззрение в антропологическом сознании, не святоотеческое, так как человек вступил уже в иной, в более зрелый духовный возраст. «И христианская, глубоко христианская антропология Достоевского отличается уже от антропологии святоотеческой. Учение о человеке отцов и учителей церкви <...> отвечает не на все запросы человека в нынешнем его духовном возрасте, знает не все человеческие сомнения и соблазны <...> Старая христианская душа знала грех и попадала во власть диаволу. Но она не знала того раздвоения человеческой личности, которое узнала душа, исследуемая Достоевским».

В эпилоге романа Бог «одолел дьявола в сердце героя», и он познал силу любви, воскрешающую слабых сердцем и отуманенных грешною мыслью, но чудо воскресения произошло без личного участия неспособного к различению добра и зла, и когда «уж начинается новая история», герой «даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что её надо ещё дорого купить, заплатить за неё великим, будущим подвигом...».

«Нет, надо ещё сильно над собою работать, чтобы сделать из себя человека воли», - записал Достоевский. Причину этого убеждения автора можно отыскать в опыте «Преступления и наказания»: устами Сони писатель разъясняет природу болезни героя-идеолога:

- О, молчите, молчите! — вскрикнула Соня... - От Бога вы отошли, и вас Бог поразил, дьяволу предал!..

- Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне всё представлялось, это ведь дьявол смущал меня? А?

- Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете!

- Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил».

После признания герой впадает в соблазн отрицания собственной ответственности за преступление: «<...> старушонку эту чёрт убил, а не я...».

Вторая смысловая часть романа (II - VI композиционные части и эпилог) является ответом автора на утверждение Раскольникова. В ней проливается свет на исходные мотивы поведения героя, с одной стороны, описанные в статье Раскольникова «О преступлении», цель которой - обосновать возможность «крови по совести», с другой — явленные через самосознание героя, когда неразрешимые вопросы встают перед убийцей-жертвой своего собственного слова-дела.

В учебном пособии по композиционному анализу романа Л.Г. Кайда написала о «новом слове» Раскольникова: «Может ли оно быть понято как жизнеутверждающее (?!), на мой взгляд, не ясно». Однако ясно, как день, что уж как эмоционально заряжающее оно понимается (по крайней мере, автором «Преступления и наказания»), поскольку это слово не теория, холодная и рассудительная, а важная мотивационная детерминанта, произрастающая из эмоционально-волевой сферы. В книге «Об истинном христианстве» (глава «О сердце и языке человеческом») известный Достоевскому Тихон Задонский размышлял: «Сердце <...> разумеется не естественно, поелику есть начало жизни человеческой, как философы рассуждают, но нравоучительно, то есть внутреннее человеческое состояние, расположение, наклонение. Откуду сердце сие уподобляется в Писании «сокровищу», в котором или благое, или злое сокрывается, яко же глаголет Господь: «Благий человек от благого сокровища сердца своего износит злое». То есть: какое человек внутреннее состояние имеет, такие у него слова и дела внешние являются, и о чем внутрь поучается, замышляет, тщится, тое и вне показует. Слово и дело внешнее есть вестник и свидетель внутреннего человеческого состояния. Сердце, естественно рассуждаемое <...> у всех равно... Но нравоучительно разумеемое, неравно есть, но у иного доброе, у иного злое...».

Вполне очевидно, таким образом, что диалектика ума и сердца, противоречие в самом сердце, словом, художественная антропология писателя, мысль автора о преступлении как наказании, подчеркнутая учением Отцов Церкви и отраженная в специфической системе художественных мотиваторов, особенности композиции, скажем, религиозного содержания метафоричность первой части и «прочтение» метафоры в последующих - всё это представляет собой новое качество художественности и открытие, которое сопряжено с именем Достоевского. Вместе с этим следует признать, что оппозиция «ума» и «сердца», включающая также оппозиции «рассудок - натура» и «теория - жизнь», не может быть названа «тощей антитезой», поскольку она имплицирует многообразие художественно-философских смыслов. Эти смыслы интерпретировались в разные эпохи по-разному, но всегда сохранялась их главная ценность - трагическая напряженность духа, заставляющая искать ответ на вопрос о роли рационального и эмоционального в основании поведения и личностного бытия.

Ответ на вопрос о роли рассудка и сердца в поведении героя романа «Преступление и наказание», обозначенный нами выше, может быть дан, если учитывать их значение в религиозной антропологии. «Сокровенный сердца человек» свободен, а потому богоподобен и «драгоценен пред Богом», но вместе с тем именно эта свобода допускает, что из сердца исходят как добрые, так и злые помыслы и дела, поскольку именно в сердце сосредотачивается вся внутриличностная жизнь человека. Сердце является вместилищем веры и религиозной жизни и, наоборот, при их отсутствии сердце может быть источником неверия и греха. Так, о свободном благом деянии И.А. Ильин писал: человек с цельной верой совершает свои дела совсем не для того, чтобы «оправдаться» или «спастись», а потому что он не может иначе: он творит закон своего боголюбивого сердца и своей совести... Он делает это из целостной веры и из цельной любви». В этом принципе отражен закон поведения князя Мышкина, старца Зосимы, Сони. Есть и другой закон, закон греховной сущности — Раскольникова и других «гордых» сердцем героев Достоевского. Но весь трагизм заключается в том, что два этих закона укоренены в едином сердце, в одной, единой сущности - в этом закон всех героев Достоевского и именно на нём основывается художественная мотивация поведения героев. Логическая совместимость греховности и безгрешности не означает совместимости реальной, онтологической и этической. Антиномия греха и безгрешности сердца представляет собой реальный трагизм, который может быть преодолен свободой на путях преображения. Но путь преображения открыт не всем героям Достоевского, что объясняется художественной антропологией и проявляется как раз в том, что трагизм антиномий даже более трагичен, чем полагал философ, и в том, что в «борьбе с антитезисом» наступает порой, по словам Ипполита, «такой предел позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого человек уже не может идти и с которого начинает ощущать в самом позоре своём громадное наслаждение». В этом заключен механизм поведения Настасьи Филипповны и Аглаи. «А я делаю, что ненавижу, услаждаюсь злом, и внутренне горьким, злорадным смехом смеюсь ужасной участи; для меня и гибель приятна», - так писал о «трагедии человеческой судьбы» Гр. Богослов. Такое, трагедийное, обострение противоречивых качеств героя стало возможным потому, что сердце есть не только воплощение свободный воли, но и самосознание личности.

Рассогласованность «ума» и «сердца» - постоянная характеристика героев Достоевского, но это качество всегда отражается в «сердце», в самости, поскольку «принцип сердца» лежит в основании поведения героев. «Сердце» в творчестве Достоевского является не только безгрешной сущностью; наглядно продемонстрировать греховность сердца позволяет диалог Сони и Раскольникова, в котором сам герой утверждает: «меня чёрт тащил», «старушонку эту чёрт убил, а не я...». «Уже не я делаю то, но живущий во мне грех», - именно эти слова звучат в признании Раскольникова, слова, способные отгородить «Я» от теории и совершённого преступления. Но весь ход повествования и голос автора доказывают: «я делаю это и никто другой - великий вопрос вины и возмездия зависит от этого» (как ни странно, это слова Л. Фейербаха).

Подводя итог вышесказанному, можно процитировать вывод Б.П. Вышеславцева, имеющий большое значение для понимания своеобразия художественной мотивации поведения героев в творчестве «великого пневматолога»: «Антиномия непогрешимости и безгрешности <...> разрешается только посредством свободы; её разрешение мыслится через понятие свободы и совершается силою свободы... Все раздвоения человека, раздвоения сердца, составлявшие его противоречие и трагизм, исходят от свободы и преодолеваются свободой, другого решения нет», иными словами, в сердце все концы и начала сходятся.

«Точно опознать глубочайшие мотивы поведения и установить, насколько важнейшие поступки человека обусловлены бескорыстной любовью к абсолютным ценностям, чрезвычайно трудно не только постороннему наблюдателю, но даже и самому действующему лицу. Зато самое строение жизни как бы приноровлено к тому, чтобы подвергнуть сердце человека испытанию...». Отвечая на вопрос о том, является ли преступление Раскольникова только теоретическим или же в нем проявились «ошибки сердца», следует подчеркнуть, что, поскольку антиномия «ума» и «сердца» в первой смысловой части снимается, в романе изображается воздействие не только «искажений ума», но и влияние на мировосприятие «ошибок сердца», которые и влекут за собой искажение. Немецкая исследовательница поэтической антропологии Достоевского утверждает: «Вся первая часть «Преступления и наказания», достигающая кульминации в момент убийства старухи- процентщицы и ее сестры, определяется мнимой борьбой Раскольникова с самим собой, в которой он, в действительности, уже давно потерпел поражение: он уступил греху... Только истинное обращение к Богу приведет его к возрождению. Родион должен осознать, что его понятие свободы диаметрально противоположно божественному. То, что должно было сделать его свободным, ввергло героя в неволю, в то время как то, что он стремился преодолеть, и является подлинной свободой».



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Эсхатология как герменевтика
Отвечающая природа образа: Наташа Ростова
Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
Вернуться к списку публикаций