2012-08-26 20:12:11
ГлавнаяЛитература — Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»



Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»


На все эти вопросы трудно дать ответ, если не принимать во внимание, во-первых, соотношение временного и причинно-следственного плана в романе: «У Достоевского исчезает привычное для литературы XIX века совпадение временной и причинно-следственной направленностей: у него финал может определять свою сюжетную причину, метафизика романа первичнее изображенного мира <...> Это инверсия причины и следствия...». Также следует иметь в виду специфику художественной концепции времени в романе «Преступление и наказание», которой свойственно совмещение настоящего и будущего, их стяжение «в один момент субъективного переживания».

Во-вторых, и это самое главное, важно следующее: когда Достоевский записал — «Событие, и потом начинается искажение», - он подразумевал под этим событием то, что мы в нашей мотивационной модели обозначили как «этический поступок» («поступок-мысль», «поступок-желание»), который уже свершился в «сердце» героя. Глубокое понимание этого вопроса находим в работе В.В. Розанова: «Когда человек совершает что-либо преступное, то исполнение им этого есть только вторичное и менее важное, первичное же и главное есть то душевное движение, которое ему предшествовало, из которого родился преступный акт. Оно кладет особую складку, проводит неизгладимую черту на человеческой душе, подвергает ее некоторому искажению. Спрашивается, на том ли только проводится эта черта, то ли одно приемлет в себя искажение, что ясно выражается в душе: ...текущие желания, мелькнувшие чувства? Ясно, что нет: зло входит в нее, как в целое, искажается она в полноте своего содержания...». Таким образом, на первых страницах романа герой предстает как уже описанный нами выше интровертированный эмоциональный тип с ярко выраженной доминантой. Сравним комментарий повествователя к состоянию героя в момент получения письма от матери: «Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то наслаждением. Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперяшняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения».

Однако важно и другое: Достоевский строит художественную феноменологию поступка Раскольникова таким образом, что художественные концепты «преступление» и «наказание» не являются равновеликими величинами в сочинительном ряду. В последней редакции романа, равно как и в тезаурусе автора «преступление» является синонимом «наказания»: «преступление» — это состояние греха, которое и понимается автором как наказание. Об этом свидетельствует и глубокое наблюдение Т.А. Касаткиной: «Перед нами роман о действии греха в человеке. <...> И здесь странным образом мы видим, что первоначально задуманный Достоевским роман «Пьяненькие», о котором принято говорить, что он не был написан и даровал «Преступлению и наказанию» «социальный фон», на самом деле — написан и идентичен «Преступлению и наказанию»». Речь в романе идет об «опьянении грехом».

По мнению исследовательницы, метафизическое измерение романа проявляется на уровне поэтики снов, но в контексте нашей работы особенно важна мысль писателя о природе сновидений: «Вы усмехаетесь, нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная, нечто принадлежавшее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда существовавшее в вашем сердце». Таким образом то содержание, которое нашло отражение в поэтике сновидений героя романа, обнаруживается и в сфере рационального и эмоционального.

В соответствии с описанной выше установкой автор «Преступления и наказания» находит гениальное композиционное решение: в первой части романа изображаются глубины глубин души Раскольникова, «сердце» — «поле битвы между Богом и дьяволом»; остальные пять частей и эпилог в ретроспективе, в сократических диалогах героев освещают путь главного героя к преступлению-наказанию. В контексте описаний Достоевским отношения народа к преступнику, можно также вспомнить сцену романа, в которой после преступления Раскольникова девушка подает герою на улице «ради Христа» («жест» подаяния был ритуальным по отношению к наказанным, ссыльным преступникам).

Проецируя мотивационную модель поведения героя на сюжетно-композиционный уровень романа, можно заключить, что герой в первой смысловой части (I часть романа) представлен автором на четвертом уровне, уровне этического поступка с проявлением в чувствах персонажа мотивационной установки (первый уровень); в течение первой части происходит проявление результата мотивационного процесса вовне - деяние. При этом только во второй смысловой части романа показаны, во-первых, процесс формирования конкретного мотива, а также при помощи сократического диалога и «поединка сознаний» абстрактный мотив (идея) поступка. Во второй смысловой части романа также появляется мотивировка как попытка героя рационально обосновать собственный поступок, и обнаружен истинный мотив. Интересна в этом контексте сцена «поединка сознаний» и то, что в ней впервые появляется указание на то, что Раскольников написал статью «О преступлении» а также, что она интерпретируется тремя действующими лицами — Порфирием, самим Раскольниковым и Разумихиным. Порфирий Петрович замечает идею, согласно которой «акт исполнения преступления сопровождается всегда болезнию», и «намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут... то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан». В переложении Раскольникова содержание статьи следующее: «Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право... то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть для человечества) того потребует», и далее: «Я только в главную мысль мою верую. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово». Однако, важна даже не сама идеологическая постановка вопроса и «слово» Раскольникова, а то, что герой эмоционально установлен на идею, как это подчеркивает Порфирий Петрович: «Что вы смелы, заносчивы, серьезны и... чувствовали, много уж чувствовали, все это я давно уже знал-с. Мне все эти ощущения знакомы, и статейку вашу я прочел как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным». Вместе с этим, в поведении героя на протяжении всего романа сосуществуют и попеременно сменяются две противоположные эмоционально-ценностные ориентации. По мысли Т.А. Касаткиной несмотря на обусловливающую поведение «мономанию» Раскольникова «другая ценностная ориентация, существование другой иерархии ценностей, в которой и он жил когда-то, постоянно ощущается с первых страниц романа. Эта другая ценностная ориентация существует сначала как смутное воспоминание, припоминание чего-то из прошлого (...когда Бог был в душе). Она еще не названа, не определена, существует скорее как чувство, чем как мысль <...> В системе, где столь большое значение получает теория, естественно, первое место по значению отводится разуму, логике, рассудку. Эмоция, порыв, интуиция отвергаются. Между тем в мышлении и в поведении Раскольникова в высшей степени присутствует и то и другое».

Обозначенная выше «композиционная техника», которая с некоторой долей условности может быть названа монтажной, была необходима автору для решения конкретных, уже описанных нами, целей, а именно: разрешения вопроса о значимости разума и (нравственного) чувства (сердца) в принятии решений и их роли как основания поступка, а также проблемы свободы воли.

Подобная постановка вопроса требует новые способы соотнесения двух смысловых частей теста и нового «композиционного» прочтения романа как целого. В чём же своеобразие художественной феноменологии рационального и эмоционального и мотивации поведения героев в тексте «Преступления и наказания»? Начнем с первой части и приведем выборку цитат, подтверждающих некоторые наши предположения, высказанные выше.

В начале повествования преступление Раскольникова уже теоретически, рационально обосновано: «... всё, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика»; «<...> весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений. «Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во всё время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им - не преступление <...>».

Но параллельно с размышлениями героя автор-повествователь передаёт второй план происходящих событий. Оказалось, что « <...> когда пробил час, всё вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно».

«<...> Раскольников в последнее время стал суеверен. Следы суеверия оставались в нём ещё долго спустя, почти неизгладимо. И во всём этом деле он всегда потом наклонен был видеть некоторую как бы странность, таинственность, как будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений». Побывав впервые у старухи-процентщицы и почувствовав к ней «непреодолимое отвращение» герой, зайдя в трактир, услышал разговор студента и молодого офицера как раз об этой старухе и именно в том направлении, которое было чрезвычайно близким его образу мыслей. Незнакомый герою студент излагал его «арифметическую теорию»: «Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести — с жаром прибавил студент». На эти слова офицер «опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было странно!». Рассуждения студента он услышал в тот момент, когда странная мысль наклевывалась в его голове, как из яйца цыплёнок, и «очень, очень занимала его».

«Раскольников был в чрезвычайном волнении. Конечно, всё это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились... такие же точно мысли? И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли от старухи, как раз и попадает он на разговор о старухе?.. Странным всегда казалось ему это совпадение. Этот ничтожный, трактирный разговор имел чрезвычайное на него влияние при дальнейшем развитии дела: как будто действительно было тут какое-то предопределение, указание...». «Конечно», это «случайность, но он вот не может отвязаться теперь от одного весьма необыкновенного впечатления, а тут как раз ему как будто кто-то подслуживается».

Причиной «суеверия» героя стал случайно услышанный им разговор Лизаветы с женой торговца, в результате чего Раскольников узнал, что «старуха, ровно в семь часов вечера останется дома одна». После «пробы» герой возвращается домой. «До его квартиры оставалось только несколько шагов. Он вошел к себе, как приговорённый к смерти. Ни о чём он не рассуждал и совершенно не мог рассуждать, но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что всё вдруг решено окончательно». «Последний же день, так нечаянно наступивший и все разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественной силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в неё втягивать». Важно акцентировать внимание на том, что все действия героя перед преступлением осмыслены автором и представлены автором-повествователем в духе «машинной метафоры», которая, как мы уже выяснили, в творчестве Достоевского сопровождает рассудочно мотивированные действия.

По справедливому суждению В.Е. Ветловской, «никакая судьба и никакие «случайности» не подстерегают на самом деле Раскольникова на его дороге с тем, чтобы вести его только одним и роковым путем. Те «случайности», которые принимают для него вид принудительный и необходимый, герой в действительности выбирает сам - выбирает именно то, что соответствует «настроению его духа» и его «обстоятельствам». Раскольников видит только то, что совпадает с его дурно направленной волей, согласившейся на преступное «дело», и рассудком, служащим оправданию этого зла (ср. в дальнейшем слова Свидригайлова «Разум-то ведь страсти служит»). Раскольникова ведет по его кривой дороге не «предопределение» и не «судьба», а больная воля и помутившийся разум. Иначе говоря, героем движет греховное состояние его души и силы, которые в этом состоянии ему «подслуживаются» и руководят им вплоть до самого преступления...».

Из приведенной выше подборки цитат видно, что, во-первых, в поведении героя доминирует греховное состояние души, это и является в системе романа наказанием за то нравственное преступление, проявлением которого становится убийство, и, во-вторых, что в авторской системе координат преступление - это результат, проявление болезни-греха вовне, которое изображается в романе так, как оно описывается в православной литературе: «Не рассудок, так бес!» - подумал герой, «странно усмехаясь», когда топор «блеснул ему в глаза» из каморки дворника.

По верному суждению Н.О. Лосского, в процессе художественной мотивации преступления Раскольникова Достоевский изображает «соучастие злой силы» так, что оно не является в ««обнаженном виде», однако явственно усматривается», когда при исследовании мотиваторов поведения героев учитывается «сложность строения мира и переплетение в каждом событии разных планов бытия».

Преступление (убийство) - это не причина (наказания), но следствие некоего иного преступления. Обратим внимание на то, что вопрос, «сопровождается ли акт преступления болезнью?», также являлся одним из вопросов статьи героя «О преступлении»: «По убеждению его, выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят также, как проходит всякая болезнь. Вопрос же: болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? — он еще не чувствовал себя в силах разрешить».

Интересно отметить эту закономерность романа Достоевского, по которой важный вопрос религиозной антропологии и метафизики романа сначала высказывается автором-повествователем, а впоследствии будет обсуждаться в рамках нравственного кругозора героя в процессе «поединка сознаний». Вместе с этим важно, что автор сам задает пути познания процесса мотивации поступка действующего лица, указывая на объем памяти текста, включающего код православной антропологии. Полагаясь на свой рассудок и волю и решив, что никаких «болезненных переворотов» с ним не может быть по той причине, «что задуманное им — «не преступление»...», герой убеждается в исполнимости задуманного. Однако, именно рассудок и воля оставили его в процессе воплощения замысла: «В раздумье стал он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем, - мысль, что он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает...».

Важно отметить, что проблема «свободы воли», поставленная автором, способствует разрешению вопроса о соотношении художественных концептов «преступления» и «наказания» в тексте романа, поскольку болезнь, охватившая Раскольникова до и в момент совершения преступления, имеет источником своим свободную волю, но (и в этом интереснейший «парадокс» романа) именно воля и становится причиной наказания героя. «Наказание <...> есть всегда усекновение, ущемление воли наказываемого, его произволения, хотения... Но что может быть невыносимее для свободной воли человека, чем принуждение его к прекращению живой жизни? Парадокс в том, что действовать Раскольников станет как бы по собственной воле (а по истине — в рабстве у бесовского соблазна), но душевная мука начнёт совершаться уже вопреки этой воле безусловно».

В «Условиях абсолютного добра...» Н.О. Лосский высказал глубокую мысль, которая подчеркивает одну из особенностей русской этнопсихологии: «Без всяких философских теорий народ сердцем чует, что преступление есть следствие существовавшей уже раньше порчи в душе человека, и преступный акт есть яркое обнаружение вовне этой порчи, само по себе уже представляющее «кару»за внутреннее отступление от добра».



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Эсхатологические мотивы современной мифологии в России конца ХХ - начала XXI веков
М. Волошин и В. Брюсов
Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях B.C. Высоцкого
Монархическая утопия в эсхатологии
Вернуться к списку публикаций