2012-08-26 20:05:59
ГлавнаяЛитература — Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»



Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»


Обратим внимание на еще одно размышление богослова- литературоведа, особенно, на те фигуры аргументации, в которых он стремится убедить читателя, что именно в поведении Ивана, а не в объяснительной модели мы встречаем противоречия. «Суждения Ивана, - пишет М.М. Дунаев, - при всей их эмоциональной убедительности, лукавы и полны противоречий. Прежде всего, принятие Творца при отвержении Его творения есть прямая несуразность. Иван отвергает именно создателя мира, допустившего в своем творении явный, по убежденности Ивана, изъян. При этом он сам же отказывается от понимания основ бытия, но вину за такое непонимание свое с себя по сути снимает. Иван вообще мыслит законы мира в категориях купли-продажи (?), которые для постижения Горней гармонии вовсе неприемлемы. Иван отвергает эту гармонию «из любви к человечеству», но именно он перед тем заявил о своей нелюбви к людям, о невозможности любить человека. Высшим критерием истинности своих суждений Иван готов признать свою неправоту, которую допускает, - явный признак гордыни (?) <...> Перед лицом вечности все сомнения Ивана Карамазова представляются лишь бессмысленной суетой... Все доводы, здесь приведенные для разъяснения неистинности позиции Ивана, вовсе не логические аргументы (sic!) <...> Однако все эти суждения и вовсе не нужны, если поразмыслить. Дело в том, что обличения Ивана направлены не против Бога, а против дьявола, хотя обличитель и сам о том не догадался... В словах Ивана — неосознанное им отречение от дьявола». Следовало бы сказать отрицание дьявола. Нет никаких сомнений, старец Зосима понял «сердце» героя глубже и правильнее, чем цитируемый нами автор. Ведь Зосима святой... Можно было бы опровергнуть суждения ученого или подвергнуть их сомнению: каждая обозначенная вопросом фраза дает возможность для сомнения в их истинности в контексте романа, но, если верить автору, он не приводил логических аргументов, следовательно, в этом нет особой необходимости. Единственное, что смущает, — это тот факт, что критик не учел главнейшего в художественной антропологии писателя принципа «очевидности сердца», ведущего к высвобождению духа на пути личной веры.

В контексте такой постановки вопроса раскрываются новые смыслы поэмы Ивана Карамазова «Великий инквизитор». Как известно, поэма посвящена проблеме свободы, ее этическим центром является «свободное решение сердца»: «Свободное решение сердца» становится едва ли не главным пунктом решения спора Великого инквизитора с молчащим Христом в «поэме» Ивана Карамазова. «Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло...». Нужно обратить самое пристальное внимание на то, что в данном случае Достоевский опирается на один из центральных пунктов христианской догматики вообще и православной христианской аскетики в частности. «В нравственном богословии «желательная способность и свободная воля» являются главными условиями «нравственной жизни и деятельности» Без свободной воли нет «вменения»... нравственному вменению принадлежат все действия нашей воли и с сознанием совершенные и даже все сердечные волнения и страсти. Однако все богословские теории XIX в., в том числе и в русском православии, опираются на святоотеческую традицию, где «свобода сердечного воления» оказывается в центре нравственной проблематики «греха» и «вины» <...> По сути, в этой идее, свойственной всей святоотеческой традиции, заключена вся проблематика «Поэмы о Великом инквизиторе»».

В исследовательской литературе о «поэме» Ивана Карамазова написано больше, чем о системе романа, в котором как один из «аргументов» Ивана приведена его «с жаром выдуманная нелепая вещь»; характеристики образа Ивана черпались в большей степени из «легенды» как метатекстового комментария русской философской мысли. В литературоведении досконально изучены возможные источники творения героя-метафизика - от сборника рукописей монахов XIII в. «Carmina Burana», вышедшего в 1847 г., до работ Д. Штрауса, Монтеня и Паскаля, «Поэмы о гибели Лиссабона», «Кандида» и «Истории с Дженни, или Атеист и мудрец» Вольтера; «Речи мертвого Христа с вершины мироздания о том, что Бога нет» Ж.-П. Рихтера и тютчевской образности, в духе которой Иваном передано «пришествие Христа и ожидание Его народом».

Опыт исследования показал, что ученые в большей мере рассматривают в поэме оппозицию Христа и Великого инквизитора, а также «католический вопрос» в ней. Вся совокупность интерпретаций легенды может быть сведена к следующим смыслам: во-первых, в словах Ивана звучит обличение католической церкви, построившей свою власть на тайне, чуде и авторитете. Во- вторых, в словах инквизитора нашел выражение вызов Ивана Церкви, следовательно, Достоевский, вложив поэму в «сердце» героя, сделал ее выражением духовной природы Ивана и его отношения к Богу. В легенде звучит обвинение экклезиологии Церкви, вызов, который защитники церкви могут и должны принять (Р. Гуардини, И.О. Лосский, М.М. Дунаев). В-третьих, «поэма» «Великий инквизитор» представляет собой обоснование философии свободы, следовательно, поэма - это «трактат» Ивана о добре и зле и роли человеческой воли в их осуществлении (И.А. Бердяев).

Трудно согласиться с тем, что приведенные суждения полностью описывают смысл поэмы в контексте романа «Братья Карамазовы» и художественной мотивации поведения героев. Поэму следует рассматривать, на наш взгляд, в контексте романа как целого, различая в нем логику автора и героя. В контексте романа история, рассказанная Иваном Алеше, связана с проблемой религиозной автономии и гетерономии. Как один из аргументов героя- метафизика в тексте поэмы нашло отражение его понимание проблемы «свободного сердечного воления и нравственного вменения». Заметим, поэма рассказывается после того, как младший брат отказался принять гармонию на «слезинке ребенка» (любимая мысль Достоевского, как это ни странно, отдана именно Ивану) и без видимых, казалось бы, на то причин заговорил о существе, которое «может все простить, всех и вся и за все...». В ответ на эту реплику герой-метафизик рассказывает свою поэму о временах, когда была «только одна лишь вера в сказанное сердцем!».

Алеша выносит из всего повествования несколько простых, как и его натура, истин. Во-первых, предположение о том, что его брат, «может быть, сам масон»; во-вторых, он замечает: «Инквизитор твой не верует в бога, вот и весь секрет!». В-третьих, наставляет Ивана: «Но... это нелепость! <...> Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула... как ты того хотел. И кто тебе поверит о свободе? Так ли надо ее понимать: то ли понятие в православии...». Остановимся подробнее на последнем замечании. Очевидно, что Иван сказал то, что сказал, и понял так, как понял: поэма его в действительности хвала Богочеловеку и свободу он понимает в православном смысле, но и это не главное. Стоило ли рационалисту и иезуиту-казуисту Ивану выдумывать то, что сказано ни один раз, причем им же самим?

В чем же новизна поиска «смысла» Иваном? Именно в осмыслении свободы в контексте очевидности сердца: может ли быть вменено в вину то, что сделано без духовной очевидности сердца, или, точнее, как может судить меня давший свободу за то, что свершилось в мире без моего волевого самоопределения, без выбора? В такой постановке вопроса проявилось «метафизическое слабоволие». Однако в этом же отразилась и другая проблема, проблема духовного и религиозного самоопределения. Эксплицировать данный смысл помогает указание Ивана на культурно-исторический контекст поэмы — вершинную эпоху в борьбе человека за право на свободную веру.

«Достоевский был сыном своего времени и вместе со своим веком видел в свободе высшее благо. Но в отличие от большинства современников писатель понимал сложный, диалектический характер свободы. В романе речь идет о различных ее формах. Подлинная, самая глубокая сущность свободы заключается в обязанности и праве человека решать, что есть зло, что добро». Для поэмы важен вопрос, который напрямую соотносится с мироощущением Ивана: вменяется ли в вину и влечет ли за собой наказание совершаемое помимо личной воли по закону «совиновности»? Поскольку закон глубинной мотивации в его поведении откроется герою значительно позже, положительный ответ воспринимается средним братом как насилие. Однако единственным выходом для Ивана является уверенность в прощении Христа, то есть нравственная убежденность в справедливости Творца, представленная в поэме в «жесте» поцелуя Христа. Заметим, что в связи с «бунтом» Алеша проницательно упоминает о милости Христа, на уровне эмоционального интеллекта откликаясь на муку старшего брата.

Очень сложно, на наш взгляд, в данном контексте размышлений согласиться с суждениями, в которых сопоставляется поведение Раскольникова и Ивана и первому приписывается душевно-духовная «чуткость», в то время как последний не «заслуживает» положительной оценки его духовной природы. Сравним две мысли. О Раскольникове: «Достоевский выбрал для своего эксперимента (убийства человека) натуру наиболее чуткую: не всякий отреагирует на убийство, подобно Раскольникову, так мгновенно (?!). Другому, толстошкурому, долгое время все нипочем». И об Иване Карамазове: «Подобно своему соблазнителю, Иван лжец и предатель. Он предстает также как человеконенавистник. Как вдохновитель убийства собственного отца. Как идеолог безбожного аморализма. Как человек, погрязший в гордыне. Как иезуитски изощренный казуист. Как празднослов, запутавшийся в собственных противоречиях. Как прямой, вместе со своим Инквизитором, противник Христа».

Какой вывод напрашивается из приведенных осуждений исследуемых здесь поступков литературного героя? Разумный - только один: отличие в суждениях и оценках обусловлено тем, что один, Раскольников, лишь старушку убил (а может, даже и не старуху-процентщицу, а «себя» или «свой принцип»), второй же, Иван, покусился помыслить немыслимое и выразить невыразимое, указать на несовместимое с «жизнью сердца» противоречие вины и невиновности и на рациональном уровне усомнился в содержании религиозного опыта, следовательно, как полагают, и в Творце, что уж совсем недопустимо, поскольку от лукавого. Очевидно, на наш взгляд, что подобный подход не соответствует авторскому замыслу.

Итак, в заключение отметим, что художественная мотивация поведения Ивана Карамазова обусловлена религиозным сомнением, вызванным отсутствием очевидности сердца, и совестной мукой. Как первый, так и второй мотиватор поведения обусловливается художественной феноменологией рационального и эмоционального в романе, которая в отличие от романа «Преступление и наказание» существенно осложняется тем, что герой-метафизик не только и не столько на рассудочном уровне созерцает две бездны, сколько на духовном уровне близок к тому, чтобы стать активным и свободным соучастником «в космической войне» и «сотворить брань в сердце своем».

Таким образом, наше предположение и рабочая гипотеза о том, что мотивационная модель поведения героя-идеолога может быть наложена на стереотипы процессов поведения Ивана Карамазова, не подтвердились. Если Раскольников, совершив этический поступок, «переживает» свое деяние, поддавшись помыслу, то герой-метафизик в романе «Братья Карамазовы» стал жертвой «метафизического слабоволия», которое обусловило «слабость и колебания ноуменального самоощущения личности» и отразилось в интеллекте как мучительное сомнение в содержании религиозного опыта.


Логвинов Михаил Иванович



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Эсхатологическое восприятие пространства
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Вернуться к списку публикаций