2012-08-26 20:05:59
ГлавнаяЛитература — Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»



Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»


Иван Карамазов герой трагический, метафизик этического толка. Не случайно в одной из очень важных для понимания глубины образа героя заметок Достоевский записал: «Иван Федорович глубок, это не современные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость мировоззрения и тупость тупеньких своих способностей». Редко литературоведы обращают внимание на одно место в разговоре Ивана и Алеши «о детках», которое раскрывает природу художественного драматизма образа: «О, по-моему, по жалкому, земному эвклидовскому уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и уравновешивается, — но ведь это лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это, ведь жить по ней я не могу же согласиться! Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, - мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности где-нибудь, а здесь, уже на земле, и чтоб я его сам увидал. Я веровал, я хочу сам видеть <...> я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его». Трудно связать эту «исповедь горячего сердца» с казуистикой. Скорее нужно отметить, что в смятенном сердце героя отсутствует то чувство, которое требуется для преодоления «боли мира»: чувство убежденности и «вера в сказанное сердцем». Поэтому А.М. Буланов предположил, что отношение «человека с Богом как вопрос, требующий радикального разрешения, формулируется Иваном Карамазовым как антроподицея», однако очевидно, что духовное событие и соучастие в «вине этого мира» еще не стало предметным духовным опытом героя, отчего миросозерцание Ивана «отягощено» эмоционально-ценностной ориентацией скептицизма, в том виде, как она была определена Гегелем: «Скептицизм есть... действительный опыт того, что есть свобода мысли; она есть в себе негативное и должна проявить себя таким именно образом. Из бесконечности на деле выпало самостоятельное наличное бытие или постоянная определенность; в скептицизме теперь для сознания обнаруживается полная несущественность и несамостоятельность этого «иного»; мысль становится всепоглощающим мышлением, уничтожающим бытие многообразно определенного мира, а негативность свободного самосознания обнаруживает себя в этом многостороннем формообразовании жизни как реальная негативность».

Восприятие героем мира далеко от социализма или атеизма (или антидеизма), более того, «любовь к человечеству» обнажает свойственное ему «чувство (для) другого». У Достоевского есть важное свидетельство, для понимания того, что — эвклидовский ум или сердце - приводит героя к сомнению: «...любовь к человечеству даже совсем немыслихма, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой <...> Я даже утверждаю и осмелюсь высказать, что любовь к человечеству вообще есть, как идея, одна из самых непостижимых идей для человеческого ума. Именно как идея. Ее может оправдать лишь одно чувство. Но чувствовать возможно именно лишь при совместном убеждении в бессмертии души человеческой». Однако именно чувство очевидности («очевидность сердца») покидает героя, так как этический максимализм требует от него признания «по сердцу» в том, что и он соучастник в «хаосе» жизни, разум же, основываясь на свойственной ему каузальной логике, противится этому, что приводит, в свою очередь, к акцентировке радикального вопроса: к чему и как возможно личное бессмертие, если добродетель требует от меня признать закон «моего сердца» виновным в «бесовском хаосе»? Этот вопрос вызывает диссонанс, поскольку рассудок отказывает самой возможности разрешения «радикального сомнения» - отсюда следует требование Ивана устроить «возмездие» здесь, на земле, чтобы разделить виновных и невиновных (к которым относит себя Иван) и показать, что и виновные могут быть прощены (Ивану необходим «залог» того, что если он примет вину, то будет прощен). «Сердце», напротив, требует признать и принять мир, управляемый промыслом вопреки логике и «не делая сделок с Богом». «Логика (поведения) Ивана - логика освобождения себя от недоказуемой рационально-логически вины». Так может быть сформулирован первый, онтологический уровень проблемы. Вторым ее аспектом является необходимость признания, что «порядок этого мира» возникает как проекция «сердца». Признание этого факта также невозможно для «эвклидовского ума» и «понятия о трех измерениях». Для этого требуется «очевидность сердца». Тот факт, что «переживание — сознание сердцем... вины <...> приводит (героя) к крайней степени психического заболевания...», свидетельствует об отсутствии в «сердце» Ивана «предметного духовного опыта».

В принципе метафизики личной воли заключена, по Достоевскому, глубокая мысль, на которой основана проблема теодицеи: «Бог все предвидит, но не все предопределяет» (Иоанн Дамаскин). В этой онтологической глубине, где «соединялся опыт человека, мира и Бога» следует, на наш взгляд, искать мотиваторы поведения героя-метафизика.

Что же стало причиной трагического противоречия логики ума и принципов сердца героя, что обусловливает поведение Ивана Карамазова и дает при этом основание ученым отнести его к типу героя-идеолога? «Трагедия Ивана, - замечает С.Н. Булгаков, - состоит не в том, что он приходит к выводам, отрицающим нравственность (?!); мало ли людей, для которых теоретическое «все позволено» является только удобной вывеской для практической безнравственности; она состоит в том, что с таким выводом не может помириться его сердце «высшее, способное такою мукой мучиться»... Достаточно вспомнить муки Ивана, считавшего себя виновным в убийстве отца. Теоретический разум приходит здесь в разлад с практическим, то, что отрицает логика, поднимает свой голос в сердце, существует, несмотря ни на какие отрицания, как факт непосредственного нравственного сознания, как голос совести». Несмотря на видимую убедительность суждения мыслителя, полностью укладывающегося в понимание проблемы в парадигме, исследующей проблематику рационального и эмоционального, с мнением богослова согласиться сложно: проблема заключается уже в исходной посылке: пришел ли Иван к выводам, отрицающим нравственность, свойствен ли его мировоззрению атеистический аморализм, о котором пишет С.Н. Булгаков. Очевидно, что приведенные цитаты романа свидетельствуют о противном. Не без оснований В.Я. Линков подчеркивает: «...Иван — особенный человек, совсем не похожий на каждого. Его отличие от большинства, от обыкновенного человека как раз и состоит в том, что он наделен глубокой, чуткой совестью». Голос сердца как голос совести звучит в сознании героя не от того, что он сформулировал дизъюнктивную максиму. Иван чувствует страдание, но не может обосновать его рассудочным принципом необходимости или неизбежности, от этого его «муки сердца» лишь усиливаются; так что, в конце концов, не умея разрешить противоречие и загадки о «смысле творения», герой начинает «играть» этим страданием и заигрывается до неприятия «мира Божьего» и антитеодицеи.

Это состояние героя интерпретируется в критике и литературоведении по-разному. Уже упомянутый ранее С.Н. Булгаков, например, полагал, что Иван принадлежит к тем высшим натурам, для которых последние проблемы бытия, «так называемые метафизические вопросы о Боге, о душе, о добре и зле, о мировом порядке, о смысле жизни, представляются не праздными вопросами серой теории, но имеют самую живую, непосредственную реальность. Такие натуры не могут жить, не поставив и не разрешив этих вопросов. С психологической точки зрения не имеет значения, каковы те выводы или ответы, которые получены тем или другим лицом на эти вопросы. Важно то, что они не могут быть не поставлены и отвлечены. Характерной особенностью состояния, в котором находится Иван в романе, является неверие, утрата веры в старое, которое не заменилось еще новым (?!)». В данном случае сам мыслитель противоречит положению о «разладе» теоретического и практического разума в психоментальной структуре личности героя, высказанному им и процитированному нами выше, так как если «метафизические вопросы имеют живую реальность», то есть, говоря другими словами, приобретают экзистенциальное значение и мотивируют поступки, то они становятся руководством для практического ума и представляют собой не теоретический постулаты, а чувственно-эмоциональные комплексы. «Все экзистенциальные проблемы, — писал Кьеркегор, - есть страстные проблемы, ибо, когда рефлексия проникает в экзистенцию, она порождает страсть». По мысли А.М. Буланова, Достоевский «берет крайнюю степень безбожного разума, пытающегося игнорировать сердце. При этом для автора романа вопрос этот не богословский и даже не религиозно-философский: в нем обнаруживается самое что ни на есть реальное экзистенциальное содержание».

В одной из своих более ранних работ исследователь обратил внимание на существенную черту романного хронотопа и главную особенность взаимодействия героя с окружающим его миром: «Миры (героев в романе) автономны, но они «соприкасаются», автор соотносит их в художественном целом романа. Две точки зрения на мир - Ивана и старца Зосимы — расположены в романе как контроверза (pro и contra) <...> Мироздание Ивана и мироздание Зосимы при всем этом не противоположны. Между ними есть тот самый переход, столь любимый Достоевским, как в контрапункте... Сердце Ивана, «сердце высшее, способное такой мукой мучиться», действительно то поле, на котором «дьявол с Богом борется», и разговор в монастыре, в келье, свидетельствует не только о высшем понимании Ивана и Зосимы, но и о пересечении путей их исканий». В.Е. Ветловская, напротив, отмечает: «Смех Ивана безусловно дьявольской природы, ибо черт, за которым идет Смердяков, Великий инквизитор и сам Иван, не только лгун... но и насмешник <...> Алеша (и читатель), слушая Ивана, слушает самого дьявола». При этом исследовательница сопоставляет совокупность мотиваторов поведения героя на двух уровнях нарративных стратегий и выводит из этого закономерность художественной мотивации поведения героя, не допускающей выхода за границы «идейного» плана событий: «С точки зрения конкретного плана идейная основа поступков, событий, составляющих действие, имеет значение второстепенное, так как при тех же событиях и поступках возможна иная их мотивировка... Для конкретного плана темы прежде всего важны события и поступки. Но с точки зрения общего плана они важны гораздо меньше, чем их идейная основа. Будучи только аргументацией по отношению к идейному ряду мотивов, в другом контексте эти события и поступки могли бы уступить место другим событиям и поступкам». Я.Э. Голосовкер пришел к совершенно противоположному выводу и, сопоставив этическую философию Канта с философско-этическими исканиями Достоевского, предложил иное разрешение проблемы, освободив образ Ивана от «дявольско-сатанинского» отсвета (отметим, что вслед за В.Е. Ветловской такое понимание персонажа нашло отражение и в академическом комментарии к роману: «Иван, искушающий своего брата-»послушника» гордой богоборческой идеей исполняет роль антихриста»): «Смердяков и черт, по замыслу автора, двое подлинных убийц Федора Павловича... Смердяков - фактический, так сказать «материальный», убийца Федора Павловича, - дублирует черта, его символического убийцу, а черт, в свою очередь, дублирует Смердякова, не признавшего себя единственным убийцей и вообще виновником убийства».

В наибольшей степени приближается к художественной реальности романа, на наш взгляд, суждение А. Мацейны. Приведем цитату философа: «В глубине своей души Иван носит Бога как некую огромную неразгаданную загадку, к которой он возвращается даже во время галлюцинации (ср. его разговор с чертом) и заболевает, страдая от невозможности ее разгадать <...> Иван живет жизнью загадки. Всеми силами он пытается разгадать эту загадку. Но каждая попытка не приносит ему успеха. Его загадка беспредельно темна и беспредельно трудна, ибо ее объект — Абсолют. За всеми вопросами и решениями Ивана стоит Бог. Своей непонятностью он утомляет мысль Ивана... Иван не отрицает Бога. Правда, в какие-то моменты своей душевной омраченности он сомневается в его существовании или, по крайней мере, начинает иронизировать по поводу этой трудной проблемы». Заметим, что вопросы тео- и антроподицеи, захватившие ум и сердце героя, еще более осложняют разрешение этой проблемы. Замечание Мити о том, что «у Ивана нет Бога, у него идея», не соответствует истине, так же как не соответствует истине многочисленные «слова» других героев, «оговоривших» среднего брата.

Чем может быть объяснена такая «полифония» (как романная, так и исследовательская) голосов о художественной мотивации поведения героя. Во-первых, уже тем, что ученые приписывают герою не свойственные его поступкам мотиваторы (это, конечно, объяснимо на уровне метафизики романа). Так, например, в исследованиях В.Е. Ветловской герой наделяется «методой» черта - иезуитской казуистикой, в то время как Достоевский ясно обозначил позицию Ивана: «...я одной с тобой философии, - говорит черт, - вот это будет справедливо. Je pense donc je suis, это я знаю наверно, остальное же все, что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана — все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично <...> словом, я быстро прерываю. Потому что ты, кажется, сейчас драться вскочишь». Мало кто из литературоведов отходит от представления о черте как об alter ego Ивана. Важно, однако, что черт - не проекция духовного мира героя, а «выражение связи с тем миром», говоря словами писателя. В подготовительных материалах романист хотел мотивировать появление в романе детали более фантастической, чем наделенный субстанциональным качеством черт: «Если есть связь с тем миром, то ясное дело, что она может и должна даже выражаться иногда фактами (гроб летающий) необыкновенными, не на сей только одной земле восполняемыми». Размышление Достоевского о видении Германна в «Пиковой даме» не может служить подтверждением идеи о черте как воплощении «самых низких мыслей героя». Поэтому, на наш взгляд, в приведенной выше цитате из романа большего внимания, чем замечание черта о близости философий, заслуживает фраза о том, что Иван «сейчас драться вскочит», которая, без сомнения, является метафорическим обозначением участия героя «в космической войне» (а также метафорой «борьбы Бога с дьяволом в сердце» героя). Интересно заметить, что черт дает весьма важную «справку» о состоянии героя-метафизика, о его «inquietum cor», повествуя о своей «комедийной роли» в мире и сообщая о виновнике несправедливости и страдания в мире: «Вот и служу, скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этом их трагедия. Ну и страдают, конечно, но <...> все же зато живут, живут реально, не фантастически, ибо страдание и есть жизнь».

Бесспорно, «люди» — это в данном случае Иван. Но каков вывод следует из признания черта? Мир - это комедия, разыгрываемая этим «джентельменом»? По убеждению В. Кантора, так оно и есть и задача Ивана состоит именно в том, чтобы «понять, что мир земной «во зле лежит» и управляется отнюдь не Божескими законами, а законами дьявола, с которым и борется Бог. А стало быть, не супротивничать Богу, но помогать ему надо, если хочешь исправления мира. И Иван становится на этот путь, в разговоре с Алешей наконец отказавшись от идей черта как галлюцинации...».

Важно подчеркнуть, что убеждение в «дьявольской» природе Ивана возникло со слов самого героя: «Я тебя иногда не вижу и голоса твоего даже не слышу <...> но всегда угадываю то, что ты мелешь. Потому что это я, я сам говорю, а не ты!». Иван не верит в черта и несмотря на сопротивление рассудка знает сердцем, что он совиновен в беспорядке. Из этого возникает его «диалектика», по словам старца Зосимы, при помощи которой он противится событию в мире, прекрасно зная, что зло несубстанционально и воплощается в мире лишь через посредство злой воли человека. Следовательно, как можно принять этот мир и полюбить ближнего своего, виновного во зле мира, любить человека можно лишь как гуманистическую идею о человеке свободной воли, или же можно полюбить невинных, таких как Алеша и «детки». В этом отражается отрицательная сторона миросозерцания героя, ведущая его к сомнению, но мировоззрение Ивана имеет и положительную сторону. Черт, припоминая Мефистофеля и лютерову чернильницу, пытается убедить Ивана в своей самостоятельности. «Я, впрочем, желал бы в тебя поверить!» - «странно вдруг» произносит герой-метафизик. Что это значит? Можно, конечно, «пред- заданно» утверждать: Иван, не веря в Бога, хочет поверить в черта, но это суждение ложно. Иван Карамазов желал бы поверить в черта только потому, что это дало бы возможность найти виновного во всех «несуразицах» и неразумных происшествиях в этом мире (на что, собственно, и претендует «джентельмен») и утвердиться в своей невиновности. Но это бы означало, что мир человеческий в руках противника. С одной стороны, это облегчает поиск виновных, а с другой - отрицает основную христианскую ценность, свободу личности, и снимает ответственность за этический поступок, словом, ведет к «гуманистическим ценностям» мира Великого инквизитора. Поэтому герой настаивает на том, что черт - это его «личный» кошмар.

В этом, на наш взгляд, проблема, обусловившая поведение героя, а не только и не столько тот нравственно-идеологический вопрос, который сформулирован в ПСС: «может ли человеческий разум принять мир, созданный богом, и поверить в установленную им в мире гармонию?».

Несмотря на закономерность такой акцентировки в постановке вопроса, обращает на себя внимание тот факт, что в основе эмоционально-ценностной ориентации героя лежит некое иное чувство и состояние, о котором, кстати, писал уже один из первых, враждебных автору, но от этого еще более внимательных и чутких к творчеству писателя, критиков. Размышляя об идейноэстетическом воздействии, производимом так называемыми «богоборческими» главами романа, М.А. Антонович отметил: «Иван <...> религиозный вольнодумец или религиозный скептик, он видит в мире явления, которые служат для него камнем преткновения и соблазна и не гармонируют с его религиозными представлениями. Все эти сомнения и соблазны он исповедал Алеше, и его бурная, горячечная, иногда даже смахивающая на бред исповедь, так же как и его поэма «Великий Инквизитор», представляют единственные поэтические станицы во всем романе. <...> Конечно, по мыслям, по содержанию эта исповедь религиозно сомневающегося скорее сердца, чем ума, не представляет ничего нового и оригинального; эти сомнения формулированы и кодифицированы давным-давно, и для разбора и умиротворения их существует даже особый отдел в теологической философии, который называется теодицеей. Но форма этих сомнений у Ивана действительно художественна». Таким образом, вопрос, обозначенный выше, должен быть сформулирован так, чтобы в центр исследовательского внимания попал феномен религиозного сомнения, а не проблематичность рассудочных антиномий, которые, хотя и влияют на поведение героя, но не охватывают всей глубины вопросов, связанных с отсутствием духовной очевидности сердца. При помощи такой акцентировки проблемы мы приближаемся к пониманию самого важного аспекта поведения героя для соответствующей философско- этической проблематике романа интерпретации художественной мотивации.

На наш взгляд, все мотивационные механизмы и поведенческие акты героя в романе обусловливаются религиозным сомнением, в котором пребывает Иван Карамазов, осмысляемым и изображенным автором как в философском, так и в религиозном ключе. Именно религиозное сомнение, а не атеизм или богоборчество и др. обусловливают поступки среднего брата.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Диалог В. Брюсова и М. Волошина о современниках
Античная биография и автобиография
«Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Вернуться к списку публикаций