2012-08-26 20:05:59
ГлавнаяЛитература — Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»



Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»


В романе «Братья Карамазовы» со всей полнотой выразительности нашли отражение темы и проблемы, волновавшие Достоевского в течение всего творческого пути и связующие воедино весь «тематический смысл» творчества писателя. Ключевыми, отразившимися в последнем романе и обогатившими его философско-этическую и религиозную проблематику, проблемами являются свобода воли, возможности и границы рассудочного познания и вопросы нравственного самопознания, связанные с проблематикой веры и неверия, тео- и антроподицеи. «В последнем романе Ф.М. Достоевский, обращаясь к высшим вопросам бытия, исследует человеческую природу человека в ее главной возможности — сохранить в себе образ и подобие Божие. Насколько деятельно участвуют в этой возможности «сущностные силы» индивида, кто более ответствен в сохранении столь удивлявшего великого Канта «нравственного закона»: ум или сердце, натура или социум? Диалектика ума и сердца развернута в романе с гениальной художественной силой, которая позволила писателю не только поставить «вечные» онтологические проблемы, во многом определить их осмысление в XX веке». При сохранении художественной доминанты изображения личности в «Братьях Карамазовых» Достоевский усложняет художественные средства изображения поступков действующих лиц, а также жанровые «принципы» последнего романа и совокупность свойственных ему стилевых и сюжетно-композиционных средств. Поскольку предшествующий замысел романа - «Житие великого грешника» (1869) — нашел отражение в тексте и отчасти обусловил ход сюжетного развития, внеся в него черты архитектоники кризисного жития (ср.: «Житие Алексея, человека Божия», отчасти «Житие Ефрема Сирина»), в тексте последнего романа пятикнижия нашли отражение некоторые традиционные для этого жанра качества. Во-первых, на уровне повествования: по утверждению В.Е. Ветловской, повествователь «Братьев Карамазовых - «житийный повествователь», при этом границы между автором и повествователем «стираются, либо автор заимствует тона (житийные) повествователя, либо они - одно и то же лицо <...> апелляция рассказчика Достоевского к «другим» одновременно и скрывает публичную однолинейность авторской мысли... и усиливает эту мысль, так как каждое вводимое им свойство служит ее подтверждением». Важно отметить, что одной из особенностей романа «Братья Карамазовы» является изображение четырех действующих лиц, трех братьев Карамазовых и Смердякова, как соборного единства: «...писатель изображает трех братьев как духовное единство. Это соборная личность в тройственной своей структуре <...> концепцией соборной личности определятся построение романа». На уровне содержания «писатель подходит к святая святых всех мистико-религиозных учений - к анатомии сердца...». Еще одна, характерная для творчества Достоевского, черта, известная по тексту романа «Преступление и наказание», свойственна роману «Братья Карамазовы». Это качество - наличие в тексте двух различных нарративных стратегий, обусловливающих и отражающих поведенческие акты героев и их мотивацию. Глубокое замечание В.Е. Ветловской убеждает в том, что, хотя благодаря «двойному значению элементов сюжетной темы роман является в такой же степени детективом (конкретный план), в какой и притчей (общий план)», идейная доминанта «лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-философской <...> тематике (и религиозной и экзистенциальной проблематике), которая вбирает сюжет».

Опыт литературоведческого анализа данного произведения показал масштабность замысла автора, который заставляет исследователей включать в контекст размышлений о романе обширный пласт мировой философии и литературы. И это неслучайно, поскольку основное (мировоззренческое) соотношение в романе ««человек - Бог - мир» заключается в смысловой сфере романа» и вбирает в себя все «предвечные вопросы», которые ставило перед собой человечество — вопросы тео- и антроподицеи, вины и наказания, греха и возмездия, свободы воли и ответственности, а также, в первую очередь, антиномии рассудка и сердца. Прав С.Н. Булгаков, утверждая, что в лице Достоевского мы имеем «художника-философа».

Для русской философской мысли творчество Достоевского наполнено конгениальным антропологическим содержанием: «Проблематика свободы в человеке - есть вершина идей Достоевского в антропологии; свобода не есть последняя правда о человеке - эта правда определяется этическим началом в человеке, тем, к добру или злу идет человек в своей свободе», но утверждая, что Достоевский - великий антрополог, некоторые философы забывают, что автор «Братьев Карамазовых» религиозный мыслитель-экзистенциалист, для которого свобода — это не категория, а живой деятельный опыт. Поэтому в романе Достоевского важно человеческое «свободное сердечное воление», так как «сердце, по аскетическому преданию христианского Востока, есть средоточие человеческого существа, корень деятельных способностей, интеллекта и воли, точка, из которой исходит и к которой возвращается духовная жизнь». Источник всех душевных и духовных движений, сердце, по учению святого Макария Египетского, есть «рабочая храмина дел правды и неправды»». Именно поэтому доминантой художественной антропологии Достоевского является не категория «свобода», а дихотомия «рассудок - сердце», которая «вбирает в себя и противоречия, коллизии разных сегментов композиционного целого. Она отражается в структуре характеров, семантике идейно-философских контроверз».

Роман «Братья Карамазовы» содержит в себе богатое идейное содержание, осложняющее его анализ, но возможно, на наш взгляд, с целью установления сходств и различий в мотивации поведения героев в романах «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы», предположить, что на поведение героя-метафизика, Ивана Карамазова, может быть спроецирована разработанная нами в первой главе мотивационная модель поведения героев-идеологов. Как и Раскольников, Иван Карамазов выступает в романе «теоретиком», автором двух «трудов» об основании его нравственной философии, семиотически умножающих мир и проецирующих его мировоззрение на действительность, - статьи о церковном суде и изустной поэмы «Великий инквизитор».

В беседе в келье старца Зосимы раскрывается смысл и проблематика статьи, а также нравственное убеждение героя: «Нет добродетели, если нет бессмертия», которое в контексте поэтики поведения и «выражения веры» героев, как справедливо замечают некоторые исследователи, связано с двумя источниками: с античным — философскими размышлениями Марка Аврелия: «Что мне жить в мире, где нет божества, где нет промысла?» - и святоотеческим: «Молчанием предается Бог!», «Отсюда многоречивость героев Достоевского в рассуждениях о вере, они словно бы ощущают в себе обязанность постигнуть Его сущность и доказать Его бытие. С другой стороны, в их страстном публичном проявлении жажды веры можно увидеть и то, что было, по-видимому, проявлением авторской позиции, выраженной в евангельском тексте: «Верую, Господи, помоги моему неверию!» (Мк. 9, 24)».

Этическая максима Ивана вызывает замечание старца, которое берется на вооружение во всех исследованиях поэтики романа и мотивации поведения героя: «Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его». Однако редко в работах высказывание старца цитируется полностью: «Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь - и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаетесь ей про себя... В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения...». Не менее важно и продолжение этого «странного» разговора: «А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? - продолжал странно спрашивать Иван Федорович, все с какою-то необъяснимой улыбкой смотря на старца. - Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, «горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесах есть». Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши!».

Из разговора следует, как представляется в некоторых работах, что те «муки сердца», о которых говорит Ивану старец Зосима, и «сердце высшее» заставляют героя мучиться «мукой мысли», которая лишила его покоя. Однако такое одномерное противопоставление не отражает всего идейного богатства романа. Ведь, если нет бессмертия, то нет, как следует из размышлений, и Бога, потому что, как заметил Алеша, «в Боге и бессмертие». Если же бессмертие «совершенный нуль» и «Бога нет», то теряет свой смысл и всякая апелляция к Нему и отрицание, в том числе основанное также на страдании детей, которое является самым убеждающим примером в коллекции алогизмов этого мира Ивана.

В путанице разрешений «мировых предвечных вопросов» («есть ли бог, есть ли бессмертие?»), чуждой эвклидовскому рассудку по определению, Ивану ближе Бог. Потому что только вера в существование Бога наполняет смыслом страдание героя и придает ценность его собранию «страданий человеческих»: «Я хочу оставаться лучше со страданиями неотмщенными, — говорит герой. Лучше уж я останусь при неотмщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был неправ». Однако, принимая Бога в качестве исходной посылки в своей антитеодицее, Иван Карамазов тут же направляет мысль в противоположную тезису сторону: он изымает из своей рациональной модели мира свободу человека и, следовательно, ответственность за поступки и обращается напрямую к «творцу страданий»: «Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю».

Обратим внимание на то обстоятельство, что в поведении Ивана находит отражение принцип «феноменологии духа», который был сформулирован Гегелем в одноименной работе под названием «претворение сердца в действительность» в разделе «Закон сердца и безумие самомнения». Кратко говоря, принцип этот сводится к следующему: претворяя «закон своего сердца» в действительность, субъект не осознает более, что возникшая из этого форма бытия является уже «общей мощью», для которой закон «этого сердца» безразличен и не является более действительным «для-себя-бытием». «Так возникает противостояние «закона сердца» и «закона действительности»: «закон, который противостоит закону сердца, отделен от сердца и свободен для себя», поскольку заключенная в нем необходимость «не согласуется с сердцем», она и по содержанию своему есть ничто в себе и должна отступить перед законом сердца, для которого наличный «порядок» оказывается не более чем «видимостью, долженствующей потерять то, что ей еще приписывается, а именно власть и действительность». На языке литературы коллизия, описанная Гегелем и находящая отражение в поведении Ивана Карамазова, сформулирована, например, Оберманом Сенанкура: «Мое ли существование чуждо порядку, установленному людьми, или же нынешний порядок далек от вечной гармонии». Но вместе с этим тот порядок, который чужд «этому сердцу», является порядком сердца.

Лишь отчасти верным является определение состояния Ивана младшим братом: «Это бунт», - и значим ответ героя-метафизика: «Бунт? Я бы не хотел от тебя такого слова, - проникновенно сказал Иван. - Можно ли жить бунтом, а я хочу жить». В этих словах обнажены причины «сердечных мук» героя: в поведении Ивана происходит борьба двух мотиваторов - «жажды жизни», «бешеного алкания жизни» и рациональной «жизни бунтом» и сомнением, заставляющей мучиться его сердце. Следует сопоставить в этом смысле реакции двух братьев на факты из коллекции человеческих страданий, приведенные героем-метафизиком, - убежденное и намеренное их использование с целью рассудочного убеждения в необходимости бунта Иваном и эмоциональное «расстрелять!» Алеши. Вместе с этим, следует принять во внимание и то, что «бунт» имеет место и в поведении младшего брата, например, в главе «Такая минутка» и заставляет усомниться героя в справедливости «мира божьего». Кроме этого, необходимо отметить, что состояние сомнения находит выражение и в поведении младшего брата: «А я в бога-то вот, может быть, и не верую», - замечает герой. Или еще один пример из разговора с Лизой: — «И вдруг мне ужасно захочется вслух начать бога бранить, — рассказывает о своем сне героиня, — вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и образуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь — а они вдруг назад» - «И у меня бывал этот самый сон, - вдруг сказал Алеша».

Причина мук Ивана — это столкновение, с одной стороны, тяги к «живой жизни» и желания подчиниться промыслу: «Центростремительной силы еще страшно много на нашей планете, Алеша, - говорит герой. - Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся листочки, дорого голубое небо <...> дорог иной под виг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем... Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь <...> Я спрашивал себя много раз: есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную... жажду жизни, и решил, что, кажется, нет такого». С другой стороны, все той же логики ума и «желания» оставить за собой «право желать» (то есть, говоря другими словами, желание утвердиться в своеволии и сохранить за собой на него право). Приведем один из диалогов героев:

— «Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин, - спрашивает эмоционально установленный на свой наивный религиозный опыт Алеша.

— К чему же тут вмешивать решение по достоинству? Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным. А насчет права, так кто же не имеет права желать?

— Не смерти же другого?

- А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать перед собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не можно иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»? Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?

- Что ты Иван! Никогда в мыслях этого у меня не было! Да и Дмитрия я не считаю...

- Спасибо хоть за это, - усмехнулся Иван. - Знай, что я его всегда защищу. Но в желаниях моих я оставляю за собой в данном случае полный простор».

В работе по поэтике романа «Братья Карамазовы» В.Е. Ветловская пишет по поводу приведенных нами аргументов Ивана (даже находя для них обозначение «reservatio mentalis» - иезуитский прием «мысленной оговорки», при котором рассуждение ведется в двух планах: в одном, прямом и очевидном, а в другом либо вообще скрытом, либо пробивающимся наружу неожиданным образом) следующее: «...для проповеди Ивана (и в статье о церковном суде, и в высказывании перед Алешей) <...> нерешительность имеет компрометирующий смысл, ибо, сомневаясь в отрицании, Иван тем не менее его проповедует; не уверенный сам, он уверяет других. Не будучи убежденным ни в отсутствии Бога, ни в существовании его, Иван тем не менее делает Бога предметом иезуитских шуток, идущих уже не от «муки» сердца, но от дьявольской насмешливости ума». Несколько изменив в ходе анализа законы художественной мотивации и эмоционально-ценностную ориентацию, лежащую в основе поведения героя, исследовательница стремится убедить в том, что «логика ума» влечет за собой отрицание Бога и духовное искажение героя, что дает возможность сблизить художественную мотивацию поведения Ивана Карамазова с интринсивной мотивацией поступков главного действующего лица романа «Преступление и наказание». Возникновение духовно-душевного расстройства персонажа последнего романа Достоевского, кажется, также подтверждает это предположение. Но сложность подобного подхода к художественной феноменологии изображения интринсивных мотиваторов, лежащих в основании действий Ивана, заключается в том, что Бог Ивана - это не проекция ума и чувств героя (как бы это могло быть представлено со ссылкой на религиозную антропологию Л. Фейербаха), а церковь «героя-метафизика» - не католическая, как пытается убедить В.Е. Ветловская, а православная, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Не стоит, пожалуй, упоминать в доказательство этого тезиса о том, что замечание старца Зосимы относительно причин «мук сердца» героя и старца Паисия о перерождении «общества в единую вселенскую церковь» недвусмысленны.

В исследуемом нами романе Достоевский, оказавшийся перед той же дилеммой, что и восточнохристианское богословие (как согласовать всемогущество Бога и личную ответственность человека?) решает проблему метафизики человеческой воли путем совмещения антропо- и христоцентрической концепций мира. Поэтому причина духовной болезни Ивана в другом: он, оставляя за собой право на своеволие, не может взять на себя ответственность за зло мира и стать свободным в религиозном смысле этого слова, то есть ответственным за свои действия и за все — знай, что воистину всякий пред всеми и за все виноват».

Опыт деятельной любви и размыкание границ самости по отношению к ближнему, для которого «закрыто» сердце, неизвестен Ивану. Однако то страдание, которое заставляет его «отрешаться» от мира и прятаться за свой «эвклидовский ум», будто бы не способный познать смысл мироздания, обнажает в нем наличие «чувства другого» (или, говоря иначе, «чувства для другого»). Неспособность принять ответственность за «все» в этом мире (включая и страдание детей, столь поражающее ум и чувства героя) мучит его сердце и заставляет рассудок цепляться за логику фактов, с тем чтобы оградить закон «этого сердца» от «порядка этого мира», но «парадокс» свободы и ответственности заключается как раз в том, что это невозможно. Иван Карамазов по свойственной ему эмоционально-ценностной ориентации - это трагический герой. Подобное понимание, конечно, противоречит одной из заметок Достоевского: «...мой социалист (Иван Карамазов) — человек искренний, который прямо признается, что согласен с взглядом «Великого инквизитора» на человечество и что Христова вера (будто бы) вознесла человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле. Вопрос ставится у стены: «Презираете вы человечество или уважаете вы, будущие его спасители?» И все это будто бы у них во имя любви к человечеству: «Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим» — и вместо закона Свободы и Просвещения (под которым автор понимал «просвещение сердца») несут им закон цепей и порабощения хлебом». Заметим, что на этой и подобных заметках писателя, как, например: «Эти убеждения есть именно то, что я признаю синтезом современного русского анархизма. Отрицание не Бога, а смысла его создания. Весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до природы разрушения и анархизма», основывается большинство суждений ученых о поведении героя романа «Братья Карамазовы».

Однако существуют и другие, более ценные свидетельства автора о своем герое. Вспомним и слова Алеши: «Я говорю про тебя: Иван загадка». Трудно согласиться с суждениями ученых об Иване как об атеисте или даже антидеисте, чье отрицание базируется на неприятии этого мира, учитывая еще одно слово героя «о себе и мире»: «не веруй я в жизнь <...> разуверься в порядке вещей, убедись даже, что все, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования - а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю!». Сомнительно, что в данном случае мы встречаем один из примеров приема reservatio mentalis... Здесь не уловки «эвклидовского ума», a «cor inquietum» (вспомним основополагающую для феноменологии поступка в творчестве Достоевского максиму: fecisti nos ad Те et inquietum est cor nostrum, donee requiescat in Те, Domine).



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


О двух особенностях лирики Бродского
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
Монархическая утопия в эсхатологии
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Вернуться к списку публикаций