2012-08-14 20:18:32
ГлавнаяЛитература — Взаимодействие поэзии и прозы в новеллистике В. Набокова



Взаимодействие поэзии и прозы в новеллистике В. Набокова


Заглавие как семантическое ядро рассказа

Актуализация ассоциативного потенциала слова в набоковской новеллистике наиболее эффектно демонстрируется в заглавиях некоторых рассказов. Широко известно, что Набоков тщательно продумывал семантику и ассоциативную ауру заглавия произведения и имен героев. Именно заглавие художественного текста служит для читателя манифестацией смысловой сущности произведения, под которой подразумевается первичная его интерпретация самим автором. И у Набокова заголовок текста порой дает решающий ключ к верному его пониманию.

Так, например, для заглавия, обозначающего фальшивомонетчика, которым оказывается герой рассказа, Набоков выбрал жаргонное слово «королек», которое означает также в буквальном смысле «маленький король». Эта смысловая коллизия (король - но одновременно обманщик) в рамках одного слова сохраняется также и в заглавии английской версии, для которой Набоков выбирает малоиспользуемое сленговое выражение «The Leonardo», которое, однако, по словам самого автора, точно совпадает с русским заглавием по смысловым ассоциациям.

Как поясняет сам автор в предисловии к рассказу, слово «Leonardo» с определенным артиклем тоже означает фальшивомонетчика, но его звучание отсылает к имени великого итальянского мастера (Леонардо да Винчи), и очевидно, что этим автор намекает на свое почтительное отношение к герою, подобное отношению подданного к своему королю (на этом заглавии, по словам Набокова, «очаровательно проблескивает царственный золотой песок имени почтенного мастера»).

Таким образом, Набоков наделяет своего героя, Романтовского, «статусным» преимуществом перед другими, и на этом основании можно предположить, что роль жертвы (побежденного) в рассказе на самом деле принадлежит не Романтовскому, а братьям Гусевым. Несмотря на то, что на протяжении всего сюжета Романтовский был фигурой физически бессильной и страдающей, в конце рассказа неожиданным образом ему удается обмануть не только братьев Гусевых, но и всезнающего повествователя, который вместе с братьями думал, что Романтовский «и вправду особенный»: выясняется, что его убили не братья, а сообщник. Наибольшее же удивление вызывает тот факт, что герой оказывается не поэтом, принужденным «по бедности жить в том черном квартале», а фальшивомонетчиком.

Итак, настоящими жертвами обмана оказываются не Романтовский, а братья Гусевы. В связи с этим очень важно отметить, что слово «обман» воспринимается Набоковым исключительно в эстетическом плане, лишенном морального аспекта. Более того, Набоков провозглашает свойственный самой природе обман образцом для настоящей литературы («Всякий большой писатель — большой обманщик, но такова же и эта архимошенница - Природа). В явлении мимикрии, например в мимикрии бабочки, которая тщательно маскирует свой подлинный облик под очертанием и цветом «другого», Набоков видит творческое сознание и художественную изощренность.

В этом отношении кажется неслучайным, что в звуковом составе фамилии героя (Романтовского) можно вычленить и слово «роман», намекающее на «сочинительство» и рифмующееся с «обманом», и слово «мантия» (одеяние знатной особы), оказывающееся в смысловом контексте рассказа намеком на «маскарадность» внешности персонажа. В то же время, поскольку герой рассказа под маской поэта (искусства) обманывает всех, в том числе повествователя и даже читателя, акт «обмана» подразумевает не бытовое надувательство, а утверждение гносеологической иерархии («превосходства» поэта над обычным человеком) и присутствия высших сил.

Между прочим, суть шахматной задачи Набоков также усматривал в тонком обмане. Нам представляется, что развитие сюжета данного рассказа, с точки зрения коммуникации с читателем, точно соответствует игровой схеме шахматной композиции: разгадчик (читатель) должен распознать единственную правильную последовательность ходов среди множества возможных и «правдоподобных» вариантов, тщательно приготовленных автором. Если разгадчик предпримет ретроспективное рассмотрение прочитанного, то ему может открыться истинное намерение творца.

Что касается финальной сцены рассказа, то нам представляется, что смерть героя нельзя воспринимать как нечто трагическое, так как она играет чисто композиционную роль в тексте, то есть она нужна исключительно для разоблачения обмана и не более того. Фиктивность окружающего мира, в том числе и персонажей, которую с самого начала подчеркивает повествователь, также отменяет трагическую ноту концовки рассказа. После смерти персонажа следует намеренное разрушение фиктивного предметного мира произведения, которое во многом напоминает финальную картину романа «Приглашение на казнь» (где после казни Цинцинната рушится театральные декорации этого мира). Смертью героя в «Корольке» попросту исчерпана «выдуманная» история.

Еще один пример, достойный внимания, - заглавие рассказа «Лик» (в рассказе это театральный псевдоним героя), в котором удачно сочетаются различные, но тесно связанные тематически моменты рассказа.

С точки зрения семантики, в слове «лик» отражается мотив раздвоения личности героя и поиск им настоящего образа, что играет роль двигателя всего сюжета. Слово «лик» в буквальном смысле обозначает «лицо» в высоком стиле, и вместе с тем под словом «лик» подразумевается множество лиц одного человека. Действительно, жизнь главного героя рассказа раздваивается, распадается как бы на два спектакля.

Дело в том, что роль, которую Лик играет в пьесе, прямо противоположна его роли в жизни: в пьесе он богат, любим, тогда как в жизни он совершенно одинок, беден и страдает неизлечимой болезнью сердца. Отсюда вся беда Лика. Он считает мир пьесы «гораздо более настоящим», чем окружающий мир, и в результате его реальная жизнь теряет всякий смысл. Как следствие, для Лика единственным желанием становится смерть на сцене, которая, как он верит, позволит ему осуществить мечту, т.е. выход в другую, гораздо более предпочтительную реальность, мир пьесы.

С этого момента мотив смерти становится сюжетным импульсом рассказа. Лик, постоянно предчувствуя близкую смерть, желает, чтобы она произошла на сцене, и даже придумывает специальную позу, в которой хочет ее встретить. Однако разрешается мотив смерти не гибелью Лика, а самоубийством Колдунова, якобы его перевернутого двойника.

Вновь обратимся теперь к заглавию рассказа. Как точно подметил А.Долинин, уже в самом слове «Лик» тайно существует мотив смерти: если прочитать его справа налево, фонетически получается английский глагол to kill (убивать).

Подобный фонетический эффект, кстати, можно обнаружить и в заголовке «Уста к устам» и его английском варианте «Lips to lips»: в обоих названиях содержится намек на сосуществование двух повествовательных субъектов (двое уст), причем в английской версии это прочитывается и фонетически - «two lips».

Как было показано выше, активность формы слова по отношению к его значению приводит к объединению различных значений под одной словесной оболочкой и тем самым способствует эффектному выполнению роли заглавия как индекса к мотивному комплексу произведения. При этом такая словесная практика вполне соответствует представлениям Набокова о природе слова.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567




Интересное:


М. Волошин и В. Брюсов
Монархическая утопия в эсхатологии
Эсхатологическое восприятие времени
Античная биография и автобиография
Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Вернуться к списку публикаций