2012-08-14 20:06:06
ГлавнаяЛитература — Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов



Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов


Проблема двоемирия и мотив «границы» между мирами в набоковских рассказах

В набоковедении давно стало общим местом мнение о том, что все главные темы набоковского творчества в конце концов сводятся к центральной метатеме «двоемирия», благодаря чему Набокова можно считать настоящим наследником Серебряного века.

Даже при поверхностном сравнении можно обнаружить много общего между Набоковым и его предшественниками: отказ от литературы морализаторской и дидактической, признание творческой оригинальности индивидуума, примат художественности над нравственностью.

Однако критики эмиграции (за исключением Г. Струве и В. Ходасевича) не обратили внимания на влияние Серебряного века на набоковскую прозу. Возможно, причиной тому было их недоброжелательное отношение к идеям и открытиям предреволюционного творчества, которое, по их мнению, было проникнуто ложными надеждами, возлагаемыми на революцию. Этим объясняется тот факт, что большинство литераторов-эмигрантов, мечтавших о спасении потерянной России, обратились к классическим истокам русской духовности XIX века.

Американские исследователи также поначалу не проявляли интереса к метафизическим аспектам набоковского творчества. Причина заключалась в том, что в отличие от эмигрантских критиков, заклеймивших формальное новаторство Набокова как признак «нерусскости», западные набоковеды оценили стилистические аспекты творчества писателя менее предвзято, именно в них увидев главные достоинства писателя.

Таким образом, набоковедению раннего периода, как эмигрантскому, так и американскому, в силу объективных причин не удалось найти адекватного метода целостного изучения набоковского творчества, рассмотреть все произведения писателя в комплексе.

Такое комплексное рассмотрение набоковского творчества, охватывающее поэтику, эстетику и метафизику начинается лишь в конце 1970 - начале 1980 гг. Самыми значимыми и достойными внимания в этом отношении являются монографии Д.Б. Джонсона и В.Е. Александрова.

Оба исследователя, создавая свои оригинальные космологические модели художественного мира писателя, пытаются предложить целостный подход к изучению различных аспектов творчества Набокова. Д.Б. Джонсон следующим образом характеризует суть набоковского двоемирия: оба мира воображаемы, однако один относительно похож на наш, в то время как другой, явно фантастический, представляет собой некий антимир. Каждый из них может служить площадкой для романного действия, но при этом невдалеке всегда будет мерцать образ другого мира. Особое достоинство монографии Д.Б. Джонсона заключается в том, что исследователь анализирует художественный мир Набокова, соединяя метафизические поиски писателя с его стилистической практикой.

В свою очередь, В.Е. Александров, опираясь на замечания Веры Набоковой о присутствии «потусторонности» в произведениях Набокова, утверждает, что «потусторонность», будучи ключевым понятием для понимания загадочного мира Набокова, как водяной знак, незримо запечатлена во всех его сюжетах. В такой интерпретации мир художественных текстов Набокова становится неким знаковым пространством, где все составляющие элементы являются лишь знаками «потусторонности». В результате этого происходит смена приоритетов, т.е. перенос акцента с металитературных аспектов прозы Набокова на метафизические.

В российском набоковедении подобные интерпретационные модели можно найти в исследованиях А. Долинина и Ю.И. Левина, которые предлагают рассматривать двоемирие Набокова в нескольких планах. А. Долинин интерпретирует тему двоемирия в экзистенциальном, гносеологическом, эстетическом и метафизическом планах.

Что касается Ю. Левина, то он, определяя двоемирие как инвариант поэтического мира Набокова и доминанту для понимания его метафизики, полагает, что двоемирие писателя воплощается по- разному: исходя из конкретного (географического) характера пространства, оно развивается вплоть до универсальной оппозиции реального/воображаемого (фиктивного), земного/небесного. Под этим ученый имеет в виду, что Набоков, начав с эксплуатации модели Россия (Родина) / Европа (Чужбина), продиктованной его жизненными обстоятельствами, постепенно осознавал структуро- образующую ценность биспациальности как таковой и, соответственно, переходил к ее использованию в других своих произведениях, в том числе и в рассказах. В данной работе мы рассмотрим идею двоемирия Набокова, заимствуя три аспекта двоемирия, выделенные Ю. Левиным.

Тема России у Набокова проявляется уже в ранних его стихотворениях и рассказах. В стихотворениях Набокова образ России вместе с мотивом счастливого детства до революции представляет собой земной рай и идеал, существующий только в сознании (памяти) героя.

Особо примечательно, что в ранних рассказах образ дореволюционной России, физически больше не существующей в реальном мире, становится для героя более реальным, чем пространство Европы. Образ России для набоковских героев как бы просвечивает сквозь прозрачный мир Европы (за «реальным» видится «реальнейшее» в духе символизма).

Однако в рассказе «Посещение музея» дореволюционная Россия предстает в образе музейной вещи, лишенной своей вещественности. Утверждение Муна (первого учителя Мартына в романе «Подвиг»), которое герой считал оскорбительным и ложным, в «Посещении музея» реализуется: образ России прошлого окончательно «завершен и неповторим», его «можно взять, как прекрасную амфору, и поставить под стекло».

Образ Советской России приобретает реальность независимо от желания героя, мечтающего о том, чтобы это был всего лишь сон: «Нет, я сейчас проснусь... ясное сознание того, что я вышел из музейных дебрей на волю, опять в настоящую жизнь...»; «Ведь он вышел из музея, где прошлое мертво лежит... но теперь это была действительность было действительным все...».

Герой осознает, что это не Россия его памяти, а настоящая, сегодняшняя, «всамделишная» Россия, «безнадежно рабская и безнадежно родная». В этой реальности он сам перестает быть настоящим, воспринимается чем-то мнимым, прозрачным, иным («полупризрак в легком заграничном костюме», «хрупкая беззаконная жизнь»).

В «Посещении музея» совершенный героем переход на территорию Советского Союза лишен того героического пафоса, ощущения избранности, в духе которого совершает свой побег в Зоорландию Мартын в романе «Подвиг». Самостоятельное и кажущееся его близким «безумным» решение Мартына, сознательно выбирающего смерть и видящего в ней предназначение судьбы, здесь предстает случайным и неохотным «поручением чужого безумия».

Одним словом, герой «Посещения музея» представляется не как «наследник и продолжатель, в ком длится жизнь русского духа», а как «посетитель музея», которого Мартын не в коем случае не хочет видеть в себе. Этим объясняются различные завершения рассказа и романа: исчезновение Мартына после перехода в Зоорландию делает его мифологическим, причастным вечности героем, в котором воплощается русский дух, тогда как герой «Посещения музея» отчаянно старается вернуться обратно, заклявшись исполнять «поручения чужого безумия». Мотив возвращения оказывается как бы перевернутым (возвращение не на Родину, а за границу).

Что касается вопроса о самоидентификации, то два героя совсем по-разному воспринимают свой статус изгнанника: если Мартын видит в изгнанничестве «сладость», то герой «Посещения музея» ощущает только страх и неловкость, связанные со своим запретным и нелегальным положением в обществе. Таким образом, «Посещение музея» можно считать своеобразной антитезой роману «Подвиг».

Кроме того, отсутствие общей памяти о прошлом России лишает героя возможности найти общий язык с гражданами Советского Союза, в отличие от рассказа «Встреча», где общая память об этом прошлом позволяет герою восстановить взаимопонимание со своим братом, приехавшим из Советского Союза.

Герой «Истребления тиранов» видит самый большой порок тирана не в его лживости или пристрастности, а в утрате им этой памяти. Тиран заражает всю страну своей болезнью, заключающейся в тотальном беспамятстве, что приводит к полному разрушению традиции. Безусловно, для Набокова самая большая трагедия - это исчезновение культуры (а не потеря родины), и созданный тираном мир, увы, все же обретает «недоношенную» вечность: «Какая-то грубая механика памяти в нем [тиране] все-таки работает, но если бы ему было богами предложено образовать себя из своих воспоминаний, с тем что составленному образу будет даровано бессмертие, получился бы недоносок, муть, слепой и глухой карла, не способный ни на какое бессмертие». С этой точки зрения можно рассматривать покушение героя на тирана как попытку сохранить подлинную культуру, а не ее суррогат. Как это ни парадоксально, через разрушительное свершение иногда может произойти спасение и сохранение ценности.

Таким образом, несмотря на всю мрачность положения, Набоков не теряет веры в то, что с точки зрения «будущего воспоминания» Советский Союз обречен на гибель и место современной России - на кладбище истории (в музее).

Проблема соотношения реального и фиктивного миров и решение вопроса о предназначении литературы являются наиболее актуальными вопросами в истории литературы. Как правило, множество литературных школ и направлений по-разному воспринимают и толкуют «реальность» и, в соответствии с этим, по-разному определяют задачу искусства. Например, в реализме, где на «реальность» претендует окружающая нас действительность, задачей литературы становится отражение этой действительности. В романтизме, наоборот, реальность воспринимается как нечто идеальное, доступное лишь внутреннему миру художника, соответственно, задача романиста сводится к отходу от действительности и полному переключению на «духовный мир».

Ключевым понятием для понимания сути соотношения действительности и искусства у Набокова является понятие «призмы»: «в притче о мальчике, который прибежал с криком, «Волк, волк!», а волка за ним не было, важен элемент вымысла и игры. Между настоящим волком и волком в небылице что-то мерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток, эта призма есть литература». Следовательно, литература - это «преломляющая призма», «мерцающий промежуток» между вымыслом и реальностью.

Функция призмы заключается в том, что благодаря ей образ внешнего предмета или явления, пропущенный сквозь нее, продолжает быть подобным (но не равным) самому себе прежнему и обретает новое пространственно-временное бытие. Под призмой Набоков подразумевает «искажение», «преломление» реальности. Дело в том, что писатель, признавая взаимодействие двух миров, понимает важность сохранения границы между ними и не одобряет ее разрушения. По мнению Набокова, не пропущенные через эту призму жизненные факты не только не придают фиктивному миру ощущения реальности, но и сами лишаются правдивости.

В лекции о творчестве Л. Толстого Набоков очень четко говорит о соотношении реальной жизни и вымысла: «Чтобы магия искусства, художественный вымысел казались реальными, художник иногда помещает их в особую историческую систему отсчета, ссылаясь на какой либо факт, который можно легко проверить в библиотеке... Но, несмотря на свои мемуары, граф Бейст так навсегда и остался ненатуральной и условной фигурой; между тем как никогда не существовавший Облонский - бессмертный, живой человек.

Далее Набоков утверждает, что литература делает реальный мир еще реальнее: «Без таких сказок («Дон Кихот», «Анна Каренина», «Мертвые души») и мир не был бы реален». По мнению Набокова, суть реальности, ее настоящий образ, улавливает «романизированная автобиография», а не обычный документ («человеческий документ»), кичащийся своей «правдивостью» и тенденциозный, содержащий банальные рассуждения о трагических симптомах века.

Суть романизированной автобиографии заключается в художественно оправданном искажении или преломлении фактов, которое придает прошлому дополнительную прелесть, и с помощью которого изначально не связанные жизненные фрагменты складываются в определенные узоры. Одним словом, жизнь обретает статус вечного бытия, только когда становится книгой и сама дает толчок к созданию новой книги. И в этом контексте метафора Набокова «жизнь как книга» получает новое значение.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


М. Волошин и В. Брюсов на страницах журнала «Весы»
Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Вернуться к списку публикаций