2012-08-14 20:06:06
ГлавнаяЛитература — Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов



Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов


Таким образом, общая картина истории и судьбы нации, государства, в силу своей природы упускающая из виду отдельного индивидуума, оказывается неприемлемой для Набокова. Поэтому Набоков ни в коем случае не позволяет этой общей картине вмешиваться в процесс художественного творчества. Для него настоящий «узор» исторической судьбы нации просвечивает через призму искусства, основанного на сугубо личных впечатлениях и индивидуальном восприятии мира. Едва ли не самый выразительный образец этого мы можем найти в «Других берегах», где с помощью мотива спичек проясняются историко-социальные события мирового масштаба (от революции до мировой войны), таинственно проявляя свой облик на фоне повседневной жизни героя.

Согласно глубокому убеждению Набокова, история, в которой не существует закона и которая зависит от случайности, приобретает закономерность, логику и целостность только под «фонарем искусства», просвечивая сквозь узоры личной судьбы индивидуума, а не наоборот. «Что любопытно тут для меня, — поясняет Набоков фрагмент воспоминаний, в которых фигурирует генерал А.Н. Куропаткин, главнокомандующий вооруженными силами России во время русско-японской войны, — это логическое развитие темы спичек. <...> Обнаружить и проследить на протяжении своей жизни развитие таких тематических узоров и есть, думается мне, главная задача мемуариста.

Интересный пример эстетической слепоты персонажа в рассказах В. Набокова - это восприятие покойного Л.И. Шигаева, слепота которого исходила, в первую очередь, из его равнодушия к природе и поэзии. Ему вообще чуждо было чувственное восприятие мира, в результате чего он даже не мог отличить пчелы от шмеля, ольхи от орешника. Одним словом, окружающий мир воспринимался им совершенно условно и как бы собирательно. Мир, за которым тщательно следят и Шигаев, и отец героя «Тяжелого дыма», и коллектив туристов из рассказа «Облако, озеро, башня» - мир предельно обобщенный, лишенный каких бы то ни было частностей.

Более того, тоска по государству для Л. Шигаева важнее, чем тоска по земле: об этом свидетельствуют две гравюры (вид на Неву из-за ростральной колонны и портрет Александра I), висящие на стене, над его постелью. Одним словом, Л.И. Шигаев по многим параметрам представляет собой образ типичного русского интеллигента, который, согласно повествователю, является «самым ненаблюдательным народом в мире». Смерть Л.И. Шигаева, которую повествователь предчувствовал, оказывается тесно связанной с этой его слепотой к жизни и судьбе. В этой связи характерно, что в памяти повествователя сохранился вроде бы неуместный в контексте воспоминаний о покойном случай - сцена смерти домашней «питомицы» покойного, «слепой» черепахи, которая «погибла, треснувшись со стола, по которому любила бегать - с видом торопящегося калеки - кругом по краю, думая, что уходит все прямо, далеко, далеко».

Между прочим, интересно отметить, что Л.И. Шигаев здесь во многом напоминает Достоевского, который, по Набокову, также является примером «слепого» писателя. Как уже отмечалось выше, отсутствие в художественной системе Достоевского описаний природы и отсутствие всего, что связано с чувственным восприятием, является главным поводом к резкой критике со стороны Набокова: «если он(Достоевский) и описывает пейзаж, то это пейзаж идейный, нравственный, в его мире нет погоды, поэтому не имеет особого значения, как люди одеты». И событие у Достоевского - прежде всего событие духовной жизни. Именно эти противоположности в эстетических позициях и приводят писателей к расхождению в понимании мира и человека.

Действительно, при всем сочувствии к страдающему человеку, которое так свойственно гуманистической русской литературе (человеколюбие - это вообще одно из главных качеств русского человека), вымышленному Л.И. Шигаеву и реально-историческому Ф.М. Достоевскому, как полагал Набокову, было чуждо сознание творческой личности, так как те страдания людей, которые были доступны их пониманию, связаны прежде всего с «этическим конфликтом», «предфрейдовским комплексом», «психологическим и душевным дрязгом».

Несмотря на то, что Л.И. Шигаев для повествователя является спасителем и великодушным покровителем, между ними существует непреодолимая пропасть, для взаимопонимания у них нет ничего общего: «Мы разны во всем»; «Он (Л.И. Шигаев) даже обижался, если я, выросший в деревне, отмечал потехи ради, чем разнится окрестная природа от среднерусской: он находил, что существенной разницы нет, а все дело в сентиментальных ассоциациях».

Итак, настоящий гуманизм в понимании Набокова заключается в уважении к творческой (свободной) личности, во внимании к единичному, к детали, к мелочи, а не в обобщенном и идейном понимании человека, уважении к «большой идее». Игнорирование личности и единицы в качестве страшного примера присущей русскому сознанию генерализации, на наш взгляд, является одной из главных тем рассказа «Истребление тиранов». В связи с этим хочется подчеркнуть, что больше всего тревожит повествователя в рассказе тот факт, что во время правления тирана гражданин теряет свою индивидуальность и собственные взгляды на мир. Вся страна становится похожей на тирана: «Он проникал всюду, заражая собой образ мышления и быт каждого человека, так что его бездарность, его скука, его серые навыки становились самой жизнью моей страны... все кругом принимало его облик, закон начинал до смешного смахивать на его походку и жесты».

Важно отметить, что ненависть героя к тирану относится не столько к социально-политической, сколько к эстетической сфере: «Настоящий человек - поэт... он, наш правитель, - воплощенное отрицание поэта». Сам повествователь говорит о том, что его волнуют не социологические задачки или политические заговоры, а проблема личности: «среди всех и всего меня занимает одна только личность».

В конце концов, главное оружие для истребления тирана герой видит в литературе, в пародии на тирана, с помощью которой можно превратить его в смешное и ничтожное существо. Тем самым повествователь не теряет надежды на то, что только настоящее искусство сможет спасти мир от всех грядущих тиранов: «Я же буду рад, если плод моих забытых бессонниц послужит на долгие времена неким тайным средством против будущих тиранов, тигроидов, полоумных мучителей человека».

Неправильное отношение к вещи, как мы уже отмечали в связи с образом Ильи Борисовича в рассказе «Уста к устам», служит поводом для наказания автором героя. В случае с Ликом, при всей его любви к вещам, он как бы подвергается предательству с их стороны именно из-за неадекватного обращения с ними. В отличие от Василия Ивановича («Облако, озеро, башня»), для которого вещи прежде всего являются объектом эстетического восприятия, Лик воспринимает вещь исключительно как материальную собственность, которой он не придает никакого художественного смысла.

С другой стороны, если обратиться к взглядам самого Набокова на соотношение человека и вещи, согласно которым существование и свойство предмета полностью зависят от субъекта его восприятия, в результате чего они часто уподобляются друг другу, то предполагается, что Лик и вещь находятся как бы в обратных обычным отношениях. Т.е. возникает впечатление, что вещь оживляется, а Лик, наоборот, становится вещью: вещи, особенно любимые вещи Лика, против его желания всегда «пачкались, ломались, портились, несмотря на всю его бережную, даже набожную аккуратность». Лик, в свою очередь, среди коллег-актеров всегда чувствовал себя как вещь, которую используют в качестве декорации к спектаклю. Лика даже сравнивают с мехом, сброшенным женщиной.

Но самое большое предательство по отношению к Лику совершают новые белые туфли, купленные им для спектакля: именно из- за них отнята у Лика желанная им смерть. Мертвый Колдунов в этих новых, белых туфлях лежит, словно на сцене, перед толпой зрителей именно в той позе, которую Лик воображал для себя, мечтая о смерти во время спектакля. Несмотря на то, что Лик пытается отстоять свое право на белые туфли («Это мои»), они принадлежат Колдунову, тем самым лишая героя его заветной мечты.

Как видно из словосочетания «точка зрения», в зрительском восприятии содержится и некоторая оценочная перспектива. В литературном контексте творчества Набокова высшая мера «зрячести» относится главным образом к Пушкину и его творчеству.

Как справедливо отмечал С. Давыдов, никто на территории России или в изгнании не заявил своего права на пушкинское наследство с большей определенностью, чем Владимир Набоков. Уже не говоря о трудоемком переводе «Евгения Онегина», который сам Набоков считал главным достижением в своей писательской карьере, все его произведения насыщены цитатами из Пушкина, явными и скрытыми, постоянно заставляющими читателя вспоминать пушкинские тексты. Не было бы преувеличением сказать, что весь корпус русскоязычных текстов Набокова как бы обрамляется пушкинскими строками. Первый роман Набокова «Машенька» начинается с цитаты из «Евгения Онегина», и последний его русский роман - «Дар» - также завершается обращением к этому пушкинскому произведению.

В этом смысле совершенно естественно, что для Набокова отношение русских критиков и писателей к Пушкину было как бы показателем их собственного ума и таланта. Что касается героев набоковских произведений, то их отношение к Пушкину также является мерой для определения степени их творческой даровитости.

Полное незнание пушкинского наследия, неспособность распознать следы, оставленные поэтом в русской литературе, или поверхностное, опосредованное знакомство с его творчеством, - все эти виды отношения к Пушкину в эстетической вселенной, созданной Набоковым, приравниваются к серьезным грехам. Таких грешников немало и в набоковских рассказах.

Например, Илья Борисович из рассказа «Уста к устам» знает Пушкина лишь по операм Чайковского. Л. Шигаев, равнодушный к литературе, русской поэзии, и не обладающий чувством юмора, отдает свое предпочтение Лермонтову, а не Пушкину, на самом же деле оказывается, что он их путает: пытаясь вспомнить что-либо из Лермонтова, Л. Шигаев цитирует строки пушкинской поэмы «Руслан и Людмила» (по либретто рубинштейновской оперы).

В этом отношении важно отметить, что в контексте эмигрантского литературного общества 20-30-х годов вопрос об этих двух великих русских поэтах обретает особое значение: это касается ожесточенной войны между двумя враждебными литературными лагерями и их спорах о Пушкине и Лермонтове. Тогда на одной стороне выступили поэты так называемой «парижской ноты», возглавляемые Г.Адамовичем. Они избрали Лермонтова в качестве своего духовного и художественного идеала и даже утверждали его превосходство над Пушкиным.

Интересно, что Пушкина они критиковали за то же, за что упрекали и Набокова, например, за стремление к формальному совершенству, жизнерадостность и т.п. Отметим также, что и причину пессимистического мировоззрения монпарнасцев Набоков также видел в их эстетической слепоте: «Если же жизнь иногда кажется мрачной, то только от близорукости. Тем, кто умеет смотреть, она предстает такой же полной открытий и наслаждений, какой она являлась поэтам прошлого».

Следовательно, смириться с попытками развенчания Пушкина стало бы для Набокова символом культурного распада и торжества эстетической слепоты. В «Памяти Л.И. Шигаева» «бесовские наваждения», «отвратительные черти», сидящие на томе Пушкина, которых повествователь мучительно старался прогнать со стола, ассоциируются с членами «парижской ноты» (монпарнасцами), загаживающими «прекрасный и чистейший дом» русской поэзии, т.е. наследие Пушкина.

Язвительную пародию на «парижскую ноту» можно найти и в рассказе «Уста к устам», сюжет которого основан на реальных событиях, связанных с журналом «Числа», ядро которого составляли именно монпарнасцы. Громкий лозунг монпарнасцев о поиске новых путей в искусстве оказался лишь поводом для решения финансовых проблем, о чем свидетельствует тот факт, что они постоянно отказывали Сирину в публикации его произведений, а сочинения заурядного писателя А. Бурова, финансировавшего журнал, помещали из номера в номер.

Сатирическая цель Набокова, поставленная им в рассказе «Уста к устам», состояла именно в разоблачении недостойных и нечестных игр создателей журнала. И Набоков достиг этой цели, пародийно перелицевав сам материал «Чисел», из которого он ловко «скроил» детали собственного произведения.

Нам кажется, что в этой пародии особо подчеркивается пошлость сложившейся ситуации. Действительно, для Набокова откровенная торговля литературной площадью (страницами журнала) - непростительный разврат, и в этом отношении весьма неслучайно, что журнал «Арион» в рассказе сравнивается с женским телом («розовым, холодным, пухлым»). В одном эпизоде даже возникает впечатление, что журнал, как девушка, которая избегает нелюбимого человека, сопротивляется Илье Борисовичу: «Книга попыталась закрыться, он попридержал ее, дошел до конца».



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»
Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Диалог в литературной критике
О двух особенностях лирики Бродского
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Вернуться к списку публикаций