2012-08-14 12:58:57
ГлавнаяЛитература — Образ апокалиптической катастрофы



Образ апокалиптической катастрофы


Драматические взаимоотношения конкретных матерей с конкретными детьми описываются в текстах БЦ как борьба дьяволицы против Бога. О своей матери Иоанн говорит, что в его лице она распинала Христа, воевала с самим Богом (есть и обратное утверждение - «мы поклоняемся дьяволу в лице матери своей»). В издававшейся БЦ в 1992-1994 гг. газете «Рыцарь веры» описывается следующая ситуация из жизни: мать оформила на сына квартиру, но стала ее сдавать, присваивая деньги. Александр (сын) познакомился с богородичным учением, ушел из дома, а в своей квартире поселил двух инокинь. Мать жалуется в различные инстанции, вызывает милицию. Комментарий следующий:


К нам идут, стучатся, с нами хотят остаться <...> Но вслед за молодежью тащатся мамы... Куда бы упрятать сына, удравшего из тюрьмы по имени Родовая Программа?


Под родовой программой в богородичной литературе имеется в виду груз семейных грехов, которые мать стремится передать ребенку, и способы передачи греха описываются как колдовство. Например, чистым колдовством оказываются методы и стиль воспитания. Излишняя «мамина забота» оказывается бессознательной магией, передачей проклятия рода. «Мерзейшее» и «магическое» кормление с ложечки «ломает волю, всаживает блуд». По этой же причине Иоанн осуждает привычку матери спать с ребенком в одной кровати. Зов домой с улицы, доносящийся из окна, отбирает у ребенка все силы. Большое внимание основатель БЦ уделяет психологическому воздействию на ребенка, для описания которого используется как лексика из области психологии, психоанализа (когда говорит о всаживании страхов и комплексов, «родовом гипнозе», что «сердечное попечение матери оборачивается сексуальными комплексами сына» ), так и понятия, которыми оперируют в эзотерических кругах (говоря о «магической» технике чередования «астральных ударов», т.е. окриков, усовещеваний, ругани, и «обогрева», т.е. ласки, суть которой заключается в «пробивании» дыр в тонком теле ребенка).

Колдовство матери соотносимо с деятельностью чертей и ведьм в традиционных демонологических представлениях. Например, в соответствии о универсальным представлением о возможности сексуальной связи человека и потустороннего существа, в текстах Иоанна мать «внушает» сыну блуд, сходится с ним на астральном уровне, являясь во сне «каждый раз в образе новой девки». От такого «содомитского» союза «дети стареют к 20 годам» (в фольклоре состоящий в союзе с демоническим существом буквально сохнет). С другой стороны, в текстах БЦ неоднократно говорится, что мать своим авторитетом «окрадывает мужское начало» в сыне (как и в муже), делая их «евнушками». В данном случае Иоанн имеет в виду прежде всего аспект подчинения, однако здесь можно провести аналогии со средневековым представлением о ведьме, лишающей мужчину мужской силы.

В русском фольклоре ведьма насылает порчу или тоску; напускает чертей, заставляет человека делать то, что велит; человек не может сдвинуться с места, не может уйти от ведьмы. Точно в таких же категориях описываются взаимоотношения ребенка и матери. Иоанн, вспоминая свою мать, запрещавшую ему в детстве залезать на дерево или нырять, так характеризует свое послушание:


Я стал ее чистым проводником и воспринимал приказы почти бессознательно.


Мать вселяет в пробитого ей ребенка «родовых упырей» - души своих родителей, а после смерти вселяется в виде «упыря» сама.

В текстах БЦ человек бессознательно выполняет приказы, «программу», внушаемую матерью, иногда даже из-за гроба. Этим объясняются, к примеру, внезапные приступы безумия, одержимости. Будущему архиепископу Иоанну, по его словам, мать внушила избить человека до полусмерти, а судье «в духе дала приказ» осудить сына на шесть лет. В историях, описываемых Иоанном как достоверные, мать проживает жизнь своего ребенка вместо него: в пожилом возрасте выглядит тридцатилетней, тогда как сын рано умирает; обретает музыкальный слух и голос вместо дочери, которой не дается обучение музыке.

Подобно тому, как в агиографической и прихрамовой литературе бесы искушают подвижников, угрожая им, умершие родители являются по ночам «с угрозой, с очередным тайным приказом, предъявлением счетов».

Представление о матери-ведьме переносится и на историю России. По словам Иоанна, «революция была соделана руками крепчайших колдунов и безвольных «маменькиных сынков», за которыми стояли железные матери- ведьмы». Эту тему продолжает священник БЦ Паисий (Краснов) в статье, посвященной матери Ленина. Мария Ульянова предстает в этой статье как теософка, сатанистка и каббалистка, в 27 лет поклявшаяся посвятить себя войне с Всевышним. После того, как Ульянова подписывает кровью договор с сатаной, в Александра вселяется «демон терроризма», и мать приносит его в жертву, мысленно дав согласие на его казнь. Потом дьявол обольщает остальных детей. Ленин оказывается «подставным лицом, проводником, руками и устами своей матери» - подлинного автора русской революции. Практически то же самое Краснов и Береславский пишут о матерях всех «предтеч антихриста в XX веке» - Сталина, Муссолини и Гитлера.

Здесь мы подходим к теме, представляющейся ключевой для понимания негативного образа матери в богородичной литературе. Этот образ неотделим от осуждения социалистического прошлого России, родины- матери. В творчестве отцов-богородичников выстраивается цепочка, ведущая от матери практически каждого человека к самой Супротивнице - женскому аналогу сатаны - через «советскую мать - содомитскую священницу» и все богоборческое поколение, затем через Марию Ульянову, совершившую русскую революцию. Не случайно, говоря о матерях-ведьмах, Иоанн использует аллюзии на советский тоталитаризм: «мамы с серпами и молотами, с традиционной фрейдистско-инквизиторской атрибутикой: в левой - молот психушки, в правой - серп милиции», взаимоотношения матери и сына он сравнивает со взаимоотношениями зэка и вохровца, а книгу, посвященную своей матери и названную «Исповедь поколения», он заканчивает следующими словами:


Есть ли более страшные адские пытки, чем эта советская безбожная краснодраконная, краснозадая жизнь?


И наоборот - советский тоталитаризм описывается в терминах семейного насилия (обучение истории КПСС в вузе сравнивается с насильственным кормлением с ложечки и т.д.).

Итак, отцы-богородичники делают следующий вывод: «Родители виновны перед детьми!» Выйти из этого круга можно, лишь «в духе отрекшись от земных родителей» и их «греховной чаши». При этом отречение оказывается полезным и для самих рефаимов. по откровениям Богородицы Иоанну, покаяние заключается отчасти в том, чтобы «окормить начало проклятого рода отречением от него и от его печатей». Таким образом, покаяние воспринималось ранним богородичным движением отчасти в духе знакового для перестроечной России одноименного фильма Т. Абуладзе.

Около 1994 г. образ ведьмы-матери исчезает со страниц богородичной печати. Представляется, что это связано с изменением ситуации в стране, победой демократических сил, с которыми богородичники связывали избавление от проклятого коммунистического наследия. Вероятно, к этому времени распад страны оказывается пережитым и осмысленным в постсоветском сознании окончательно. 1994 г. был объявлен богородичниками «годом победы Пресвятой Девы Марии». В этом же году в Иоанн пишет статью, которую можно считать знаковой в данном отношении, с характерным названием: «Старое поколение ищет пути к Богу». В ней описывается, как рефаимы, восстав из гробов, свидетельствуют, что их мать - Пречистая, а отец - не Сталин, а Христос. Статья заканчивается словами:


Нет больше прежних рефаимов - Новая Земля! Обратившись к Вышнему, станут верными слугами Его.


Так происходит примирение со старым поколением, и с тех пор упоминания о родовой программе и топика матери-врага появляются в богородичной литературе крайне редко и вовсе не в том контексте, что в начале 1990-х.

Образ родителя-врага известен традиционному фольклору. Врагом, губящим или околдовывающим, оказывается в основном не родная мать, а мачеха, но и мать может действовать в фольклоре аналогичным образом. В сказках мать может пытаться погубить дочь непосильной работой, а сына - трудной, невыполнимой задачей. Изведение ребенка в сказке напрямую связано с изменением семейного положения матери - с повторным выходом замуж или обзаведением любовником. Цель изведения в данном случае может прочитываться как устранение соперницы (дочери) или возможного претендента на себя (сын), что в любом случае характеризует ее как мать-блудницу, нечестивую мать.

В русском песенном фольклоре выдача дочери замуж или отправление сына в дорогу может изображаться как изведение его матерью («не чаяла матушка сына милого избыть», «не чаяла мене матушка до веку сбыть» (свадебное причитание) и т.д.) В фольклоре существует и мотив пожирания ребенка, где действует как мать, так и мачеха. Пинежская «присказка», содержащая строки: «Отец меня зарезал <...>/ Мачеха велела <...> / Сестра мяса не ела <...>/ По под столицу ходила <...> / Костоцки собирала <...> / На окосоцко клала <...> / Да пресным молоцком поливала», является стихотворным переложением сюжета сказки о съеденном мальчике, известного как русскому, так и европейскому фольклору.

Мотив детоубийства, в том числе съедения ребенка матерью- прародительницей, распространен в фольклоре разных народов мира; то же можно сказать о мотиве жертвоприношения детей родителями, существующем, к примеру, в иудаистской и античной мифологиях (Исаак, Ифигения). Можно найти в фольклоре и мотив ребенка как заместительной жертвы за родителей. В духовном стихе о святом Егории, когда царю достается жребий идти на съедение к змею, царица советует ему следующее:


Не кручинься, царь, и не печалуйся.

У нас есть с тобой кем заменитися,

У нас есть с тобой дитя единое:

Она единая дочь немилая,

Она верует веру все не нашую,

Богу молится она распятому.


Примечательно, что мотивировкой выступает христианская вера дочери, ее праведность, как и в текстах Иоанна Береславского. Мотив ребенка - заместительной жертвы - проникает и в литературу. Так, герой стихотворения Н. Заболоцкого, прося пощады у пришедшей за ним смерти, обещает отдать ей вместо себя «единственную дочку». Здесь, правда, замена происходит безотносительно к праведности.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456789101112




Интересное:


Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Эсхатология как герменевтика
Вернуться к списку публикаций