2012-08-14 12:37:36
ГлавнаяЛитература — Утопическое будущее в эсхатологии



Утопическое будущее в эсхатологии


Исследователи неоднократно обращали внимание на спад изначальных острых катастрофических настроений и постепенную адаптацию к «миру» их носителей. Со временем «то, что некогда виделось как буквальная и всеобщая близость катастрофы, часто начинают толковать аллегорически и мистически <...> или же как отсрочку на отдаленнейшее будущее». Т.Б. Щепанская, рассматривая образ конца света как символ хаоса и неопределенности, маркирующий пустое семантическое пространство, отмечает, что образованные с использованием этого символа ядерные структуры после наступления ситуации определения держатся его силой лишь недолгое время.

В России конца XX в., «неопределенность» была обусловлена крахом советской системы, и возникновение религиозных субкультур в этом смысле выполняло функцию выстраивания нового «символического универсума». Преобладание катастрофической или утопической топики в религиозных субкультурах в целом соотносимо с настроениями общества. Социологи отмечают общее нарастание катастрофических настроений с 1989 по 1993 гг., при этом кульминационная фаза пришлась на период с 1991 по 1993 гг. С октября 1993 г. по 1996 г., напротив, происходит адаптация социума и, как следствие, снижение катастрофических настроений.

Схожая картина наблюдается в настроениях религиозных субкультур. В целом катастрофические или утопические составляющие прослеживаются в рассматриваемых текстах не в чистом виде, а как тенденции, которые становятся преобладающими, в зависимости от ситуации.

В БЦ острое ожидание неминуемых бедствий относится к началу 1990-х. Во второй половине 1990-х уже катастрофы превращаются в явление чисто духовного плана: они «произойдут в ином порядке, ином пространстве и ином времени». В издании 1995 г. прямо запрещается «медитация о бедствиях» и размышления на тему «полыхающего зарева апокалиптического пожара» (текст 1991 г., напротив, говорит о благословении на описание бедствий). Наконец, в 2000 г. от богородичников можно услышать, что катастроф не будет вообще, и предстоит «конец не света, а дьяволоцивилизации». Около 1994 г. из текстов БЦ исчезает тема тотальной околдованности мира, а представления об идеале занимают все большее место. Во многом это связано с политическими причинами, т.е. победой демократических сил, которая для богородичников означала поражение призрака советского прошлого, осмысляемого как царство антихриста.

Аналогичный поворот происходит в Белом Братстве, до ноября 1993 г. нагнетавшего эсхатологический ужас. Этот поворот обусловлен прежде всего арестом лидеров Братства и переходом руководства от Ю. Кривоногова к М. Цвигун. Кроме того, ожидаемый юсмалианами конец света не состоялся, и смена парадигмы, оказавшаяся довольно резкой даже на уровне лексики (современные юсмалиане говорят: «У света не может быть конец»), не только способствовала сохранению движения, но и инспирировала новый виток его дальнейшего функционирования. Современные юсмалиане ожидают не конца света, а преобразования планеты, зарождения на ней «новой общности преображенного человечества», с которой ассоциируют себя.

Учение Виссариона изначально имело наименее острую катастрофическую направленность, поэтому нарастание утопических тенденций в ЦПЗ происходит достаточно гармонично. Что касается прихрамовой среды, мы имеем дело с традицией, существующей более века, и на протяжении этого времени она становится подвержена то одной, то другой тенденции (что можно наблюдать на примере других религиозных субкультур, существующих в течение продолжительного времени). Даже на одном временном отрезке представители разных кругов внутри субкультуры высказывают совершенно противоположные мнения. Так, в Дивеевском монастыре от двух информантов с разницей в несколько дней были записаны следующие высказывания:


1. Мы Христа ждём, мы антихриста не ждём <...> Антихрист воцарится и будет собирать себе весь мир. Во зле лежащий <...> А Россия - вот у нас есть вот эта Канавка, которую ты обходишь, это есть широкая территория России <...> На эту территорию не ступит нога антихриста.

2. Убивать будут... Ссылать... В Библии не сказано, что будет царь, в Библии сказано, что будет антихрист. А Христос, сам Христос уже был во плоти).


При этом показательно, что утопические чаяния, связанные с восстановлением монархии, получают распространение среди церковных людей именно с конца 1990-х.


В современных представлениях о «последних временах» и Страшном суде, как и в традиционном фольклоре, рисуется картина, обратная сотворению мира, в которой «акт творения как бы дублируется мотивами последовательного уничтожения природы».

Послеапокалиптическое будущее соответственно, оказывается возвращенным раем, который часто ассоциируется с конкретным историческим периодом.

Разделение времени на «хорошую» и «плохую» части свойственно человеческому сознанию вообще; в результате возникают «бесчисленные большие и малые утопии, представляющие собой идеализацию какого-либо прежнего состояния: «при царе», «до реформы», «до войны», «до революции». Относительно постсоветского сознания, Е.Е. Левкиевская выделяет три основные мифологические модели: приверженцы «советской» относят золотой век России в советскую эпоху, «западнической» - в будущее, когда Россия примет западные ценности, «русской» - в дореволюционную эпоху. Рассматриваемым субкультурам «западническая» модель совершенно не близка. «Русская» модель выражена в воззрениях прихрамовой среды и отчасти БЦ. По аналогии с Е.Е. Левкиевской можно выделить другие модели, которые, однако, не окажутся значимыми для современной России в целом, но которые так или иначе возникают в настроениях рассматриваемых субкультур. Например, это «христианская» модель - миф о раннем христианстве и времени жизни святых как о времени неизвращенной веры. Так, Иоанн Береславский пишет, что в новую эру «церкви определено вернуться в благодатное состояние раннехристианских общин». А игумен Киприан из БЦ так пишет о первом Богородичном соборе 1991 г.:


Именно так происходили и древние первохристианские молитвенные пророческие собрания.


Идея возвращения золотого века отражается в ожидании воскресения наиболее почитаемых святых. В прихрамовой среде ожидают воскресения преподобного Серафима Саровского, с которым связывают надежды на защиту территориальной целостности государства (по одному из пророчеств, когда главы западных стран будут делить Россию, воскресший Серафим «ударит кулаком по столу <...> и скажет: «Россия неделима!», а также на восстановление монархии (преподобный укажет на грядущего царя). В Дивеево нами была записана интересная интерпретация приписываемого Серафиму Саровскому пророчества о том, что перед его воскресением московский Царь-колокол ударит так, что услышит весь мир: по мнению информанта, это означает воскресение Иоанна Грозного, почитаемого частью прихрамовой среды:


Когда он <царь> явится, только тогда, когда ударит колокол Иван Великого. Это услышит весь мир <...> Вот, в это время воскреснет отец Серафим батюшка. Как семь отроков, и потом он уснёт обратно, таже его будут хоронить, таже понесут на могилу. Вот. Отец Серафим, он будет обличать беззаконный народ. Три старца, которые великие перед Богом - это колокол Иван Великого, это воскреснет из мёртвых великий Иоанн <...> Колокол, когда его повесют, ударют, это будет колокол Иоанн Великого. А это будет человек. Он ударит голосом. Отец Серафим пишет. Народ конечно, щас недопонимает, что такое колокол. А это будет человек. Вот, ударит, и услышит весь мир.


Иоанн Береславский пишет о схождении в блаженный мир третьего тысячелетия «самых великих святых» последних двух веков - Серафима Саровского, Иоанна Кронштадтского и Иннокентия Балтского. Основатели Белого Братства объявляли обетованной землей территорию Украины, где возникло Братство, называя ее Древне-Киевской Русью, а себя - воплощениями князя Владимира и княгини Ольги; так в какой-то степени выражается преемственность нынешних мессий по отношению к тем, кто во время оно утверждал веру на святой земле.

В утопических воззрениях виссарионовцев обнаруживаются черты модели, которую можно назвать «неоязыческой». Они пишут об арийских племенах, обитавших на месте эконоосферного поселения, сберегая эти земли для потомков, которые «на заре Золотого века <...> соберутся в единый народ, зарождая новую эпоху». Также находит отражение в их представлениях мифологическая модель, которую можно условно назвать «энвайронменталистской», полагающая идеал в единении человека с природой.

Несмотря на то, что рассматриваемые субкультуры манифестируют свое отрицание советского прошлого, на уровне риторики в них можно найти черты «советской» мифологической модели. Так, согласно одному пророческому тексту, под владычеством русского царя, победившего антихриста, оказывается территория, почти в точности совпадающая с социалистическими и развивающимися странами, а остальной мир гибнет в результате стихийных бедствий и войн. Здесь налицо наложение монархической утопии на ностальгию по распавшемуся государству.

Утопия предполагает «определенное отношение идеала к действительности: отношения противопоставления, взаимонепроницаемости, разрыва преемственности». Идеал, осуществляемый после конца света, также противопоставляется действительности, соотносясь с ней, как позитив и негатив.

Будущий идеальный мир может изображаться через отрицание настоящего, как лишенный всех его зол. Но наибольшим злом видятся прежде всего не болезни, смерть или страдание как таковое, а социальные и духовные явления. Для православных монархистов, к примеру, русская империя может представляться следующим образом:


Вот будет время, эпоха, когда у нас не будет ни развращения наших детей, когда закончится эпоха невыдачи зарплаты за труд, когда у нас не будет порнухи, когда у нас будет нормальное общество, когда у нас не будет насилия, когда у нас не будет издевательства над людьми. [ПДЗП].


Схожий текст обнаруживается в раннем тексте архиепископа Иоанна, где будущее России, присягнувшей Божией Матери, представляется лишенным прежде всего проблем, актуальных для советского общества 1980-х - начала 1990-х:


Мы избавимся от голода и неурожая, от Чернобылей, от сна и дьявола, от грязных воздухов и химизированных земель, от всех этих ядов, от проклятости, мизерности, рабскости.


Тексты субкультур, в представлениях которых одним из главных зол является техника, описывают послеапокалиптическое будущее как мир без техники:


Электроника вся идёт от сатаны. Ведь когда Господь будет спасать, в первую очередь лишит людей электричества. Всего вот этого, сатану вот этого уберет, да и всё.


Люди будут общаться друг с другом на расстоянии - телепатически, посылая любовь, радость и необходимую информацию. Никакой сатанинской техники не будет.


По откровениям архиепископа Иоанна, в третьем тысячелетии будет уничтожено все, что связано с «содомитством, наркоманией, мафией, войной», не будет «ни телевизоров, ни видеомагнитофонов, ни компьютеров, ни кабельной техники». Ждут перемены и церковь. На смену «тоталитарному и авторитарному фарисейству» современной РПЦ приходят «великие старцы и светлые пророки»; в церкви будущего священник трудится вдвое больше мирянина, «элитарность и паразитизм» у духовенства отсутствует, храмовые здания становятся простыми. Наконец, обращение к утопии происходит через использование политического кода. Для богородичников власть сатаны ассоциируется прежде всего с коммунистическим режимом, поэтому новый мир предстает очищенным от наследия старого строя:


В России вскоре будет одержана полная победа над трухлявым чудищем прежнего миропорядка. Взойдёт заря Новой Святой Руси <...> Один за другим три блистательных президента выведут Россию в разряд самых могущественных держав мира.




← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Образ апокалиптической катастрофы
Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема
Диалог В. Брюсова и М. Волошина о современниках
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
Вернуться к списку публикаций