2012-08-14 12:27:31
ГлавнаяЛитература — Монархическая утопия в эсхатологии



Монархическая утопия в эсхатологии


При сравнении сюжета современной монархической легенды с легендой о царе-избавителе, проанализированной К.В. Чистовым, выясняются существенные различия. В современной версии отсутствует начало: отстранение и чудесное спасение царя. Это, в общем, объяснимо: грядущего царя в строгом смысле никогда не существовало, он никогда не был отстранен и чудесно спасен. В то же время, в определенном смысле это действительно возвращающийся избавитель, поскольку речь идет о возвращении монархического устройства правления, воплощающего утраченную гармонию. Согласно логике сюжета, царь-избавитель должен быть возвращающимся - этим, вероятно, объясняется тяготение его образа к образу Николая II. В целом, кроме отсутствующего в современной версии мотива отстранения, она практически дублирует русские утопические легенды: царь-избавитель скрывается, но должен скоро прийти на царство. При этом в отличие от ситуации XVII - XIX вв., когда прототипом царя- избавителя оказывалось реальное «лицо царского рода, имеющее формальное (или иллюзорное) право на престол и не опорочившее себя в глазах народа в политическом отношении», на рубеже XX и XXI вв. таким прототипом оказывается царь как метафора ушедшей эпохи, наиболее полно, в глазах носителей легенды, раскрывшей себя в последнем представителе династии Романовых.

Иногда царь осуществляет, подобно Христу, Страшный суд. При этом разница между политическим завоеванием мира и духовным судом над народом отсутствует.


Кто читал Апокалипсис - все? Тогда помните, там такая фраза: «Кто будет участвовать в воскресении первом, - не помните такую фразу? - тот по воскресении втором уже будет не среди судимых, а среди судящих» <...> Наш царь сотворит суд над всем народом.

Накануне Второго пришествия. Нашему царю поклонятся все народы, до единого. Ну, одни народы добровольно, другие не добровольно.


Непосредственно образ царя-спасителя, незадолго до конца света устанавливающего тысячелетнее царство справедливости и побеждающего всех врагов государства, вероятно, восходит к византийским апокрифам, имевшим хождение на Руси. В то время как в византийской апокалиптической литературе последний царь побеждает магометан, в современной российской легенде царь из рода Романовых очищает Россию от «жидомасонов» и побеждает антихриста. Топика схожа, однако враги царя постсоветской легенды - не политические: это прежде всего духовные силы, которые стоят за кулисами власти. Царь восстанавливает порядок, сначала в России, потом во всем мире. Таким образом, функция ожидаемого императора не социально- политическая, а духовная. Царь защищает мир от антихриста, русское общество - от ценностей «развращенного Запада»; очищает от отступников собор патриархов, контролируемый «системой зла», приводит людей к покаянию. Его главная миссия - борьба с врагами, возглавляемыми антихристом. К духовной сфере относятся и другие детали легенды - царя коронуют не в столицах, а в Дивеево; знаки его появления также вписаны в контекст эсхатологической истории: пришествие антихриста, покаяние русского народа, воскресение святых и т.д.

На принадлежность царя-избавителя прежде всего к горнему миру указывает также то, что узнает его не ранее знакомый с ним придворный или подданный, как в русских легендах, а преподобный Серафим Саровский - один из самых почитаемых в прихрамовых среде святых, чей образ для нее неотделим от эсхатологической топики (преподобному Серафиму приписываются многочисленные пророчества о будущих «последних временах»).

По мнению К.В. Чистова, легенда о возвращающемся царе-избавителе - один из вариантов мессианской легенды, которая, в свою очередь, происходит от универсального сюжета «герой скрывается для того, чтобы возвратиться и избавить народ от социального (национального, религиозного) гнета». В целом современная легенда о грядущем царе скорее заимствует топику легенды о возвращающемся царе- избавителе, чем является ее продолжением в XX в. В современной легенде отстранение прототипа «избавителя», инспирировавшее создание старых легенд, скорее абстрактен; с другой стороны, очевидно, что на смену социальному пафосу приходит духовный. Видимо, именно этим следует объяснять отсутствие в прихрамовой среде самозванчества. Представляется, что прихрамовая монархическая утопия в России конца XX - начала XX в. отражает стремление ее носителей восстановить прерванное в 1917 году мифическое идеальное мироустройство, ««снять» открывшийся Октябрем отрезок исторического времени и вернуться к здоровым <...> началам национальной жизни».

Схожие мотивы можно обнаружить в БЦ. Откровения его лидера напрямую говорят об ожидаемой теократии, «церкви-державе». Согласно одному из текстов БЦ, никакая иная власть, кроме монархии, - ни демократия, ни западный либерализм - не приемлема: их «Богородица не благословляет». Часты в идеологии БЦ и отсылки к образу последнего русского императора: Иоанн Береславский утверждает, что царь новой святой Руси не только будет править по духу Николая II, но и походить на него внешне. По откровениям Богородицы, Николай II до сих пор «осуществляет духовный покров над Святой Русью», «выполняет пророческую миссию» и «возглавляет воинство российское», а также и призван покровительствовать грядущей России: он «объявлен на небесах вечным царем нового российского государства». Императорская чета недвусмысленно уподобляется своей святостью и ролью в судьбах мира Христу и Божией Матери.

С 2003 г. в богородичной литературе появляются рассказы о том, что великий князь Михаил Романов не погиб в 1918 г., он спасся, скрывался под чужим именем, затем был пострижен в монахи и стал известен под именем катакомбного архиепископа Серафима (Поздеева). Совмещение в одном лице архиепископа и августейшей особы лишь подчеркивает теократический характер монархической утопии БЦ. С другой стороны, легенда о Михаиле- Серафиме служит подтверждением особого духовного статуса самой секты, поскольку, по утверждениям богородичников, руководитель БЦ был рукоположен в сан митрополитом Геннадием, которого, в свою очередь, рукоположил Серафим. О духовной преемственности секты по отношению к последнему русскому царю, а также о его значении для будущего России тексты заявляют прямо:


История Михаила II Романова - Серафима Соловецкого, Серафима Умиленного - известна нам не по документам, а по откровению <...> архиепископ Серафим, ныне стоящий в небесной славе, дает посмертные наставления <...> Открывается он своему ученику (через поколение) - архиепископу Иоанну, имеющему рукоположение от схимитрополита Геннадия (Секача), рукоположенного в 1971 г. Серафимом. Не утратилось Серафимово преемство <...> И открываемые им высокие тайны - не императорского двора уже, но самого Царства Божия - еще много послужат духовному возрождению России, которое было выстрадано в соловецком аду последним российским государем, пожелавшим стать первым царем от Бога - Михаилом, в монашестве Серафимом.


В данном случае топика сокрытия также присутствует, хотя и в инверсированном виде: царь не скрывается физически, он живет под чужим именем. Вообще, как представляется, в данном типе легенд определяющим является именно сокрытие, а не отстранение избавителя, его непроявленность («скрывается за границей», «ходит по России» или даже «сидит в Кремле» в представлениях прихрамовой среды, или пребывает на небесах в представлениях БЦ). Именно утверждение о сокрытии царя предполагает необходимость скорого явления или возвращения чаемого избавителя.

Таким образом, современная монархическая утопия прежде всего отражает не социальную программу, а мессианское ожидание, где царь подменяет Бога (как бы не отрицали этого сами носители соответствующих представлений). Объявляя царя искупителем, его смерть - искупительной жертвой за русский народ «во уподобление Христу» и ожидая, что царь будет судией всего мира, монархисты не просто провозглашают надежду на «воскресение России». Придание национальному символу эсхатологической и, безусловно, вселенской роли - одна из иллюстраций эсхатологической смены ориентиров, когда Россия помещается в центр мироздания и повторяет священную историю.


Ахметова Мария Вячеславовна



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Взаимодействие поэзии и прозы в новеллистике В. Набокова
Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Рациональное и эмоциональное в художественной мотивации поведения героев Ф.М. Достоевского
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Вернуться к списку публикаций