2012-08-12 20:35:25
ГлавнаяЛитература — Мемуаристика как метажанр



Мемуаристика как метажанр


В нашей концепции мы опираемся на жанровую теорию М. Бахтина, разграничившего по следующим основаниям не только эпос и роман, но и любые, как нам кажется, жанровые образования: это предмет, источник, зона построения образа, тип героя (или автора), пространственно-временная структура произведения и художественная организация речи. Жанрообразующими, как видим, М. Бахтин считал и содержательные аспекты произведения, и его структурные особенности.

Трактовку жанра М. Бахтина в нашем исследовании мы сочетаем с теорией А. Эсалнек (Эсалнек, 1985), в которой, напомним, жанр рассматривается как сложное двухуровневое явление, состоящее из твердого жанрового ядра с устойчиво повторяющимися признаками («типология первого уровня») и изменчивых внутренних жанровых модификаций («типология второго уровня»).

Вышеобозначенные позиции подводят нас к основному тезису нашей теории, предложенному Н. Великой: «Мемуаристику можно рассматривать как жанровую типологию первого уровня (метажанр), включающую в себя множество жанровых модификаций, т.е. типологию второго уровня». В расширенном виде тезис предстанет как положение о том, что мемуаристика - это сложная структура, «метажанр, который вбирает в себя множество жанровых модификаций, диапазон которых простирается от конструирования дневниковых замет, от очерковых зарисовок, портретов, «силуэтов», «встреч», лирических монологов-исповедей до автобиографических повестей и романов», как считает Н. Великая.

А. Мельников для обозначения типологического ядра использует другой термин - «мемуарная эссеистика», включающий в себя, судя по названию, два компонента. Мемуары начинают писать через некоторое время после жизненных коллизий, впечатлений и событий, когда появляется желание вспомнить, обдумать и воссоздать. Причем «стимул [...] фиксирования воспоминаний не только и не столько в конкретном и утилитарном стремлении «поделиться опытом» и «оставить свой след на Земле», сколько в желании понять себя, свое прошлое и смысл своего существования. Сквозь призму памяти». Вторая составляющая термина - эссе - сигнализирует, по А. Мельникову, о том, что в мемуарах обязательно присутствуют художественные образы, переводящие мемуаристику в разряд литературного произведения. Победа Клио, музы истории, над Эвтерпой - музой лирической поэзии, что бывает иногда у литераторов, неизбежно «сушит» прозу и делает ее похожей на скучный учебник.

В целом с А. Мельниковым можно согласиться: хотя термин «мемуарная эссеистика» несколько смущает, но представляется допустимым для некоторых форм мемуаристики. Действительно, в мемуарах автор самораскрывается. К тому же все жанровые модификации мемуаров легко соединяются с эссеистикой, что отметил А. Мельников. Активизированное Я пропускает через себя в мемуарах все, и картина мира, которую выстраивает в произведении писатель, закономерно дополняется и отношением к ней, ее анализом. Что также важно для нас, специфика эссе заключается в чередовании и совмещении разных способов познания, свойственных разным жанрам - научным, художественным, документальным.

Но нам кажется неточным, в чем исследователь видит суть эссе. «Эссе свидетельствует, что это [мемуары] все-таки литературное произведение». М. Эпштейн, на которого ссылается А. Мельников, не говорит так прямолинейно о том, что необходимым условием появления эссе является наличие художественных образов. М. Эпштейн имеет в виду «художественность изложения», впервые названную В. Белинским, которая сближает мемуаристику и художественную прозу. Именно мастерство подачи материала приобщает фактографическую прозу к художественной, но не отождествляет их. Эссе не дает «чистого» образа — это, скорее, мыслеобраз, возникающий на грани образа и идеи.

М. Эпштейн понимает эссеистику как «некую наджанровую систему, включающую самые разнообразные философские, исторические, критические, биографические, автобиографические, публицистические, моральные, научно-популярные сочинения». Это включение происходит благодаря тому, что эссеистика всегда перерастает свои жанровые границы и лежит на периферии всех типов жанров словесного творчества, что обеспечивает эссе сверхжанровую природу - благодаря образу личности и, шире, «определенной концепции человека, которая и придает связное единство всем внешним признакам».

Таким образом, М. Эпштейн, говоря об эссеистике как «наджанровой системе», тем самым считает ее метажанром по существу. Жанровым модификациям мемуаристики может быть свойственна эссеизация в той или иной степени. Возможно также, что жанровая модификация может принадлежать одновременно обоим метажанрам, если в ней присутствуют принципиальные конструктивные черты и эссе, и мемуаристики. Разработка этой темы кажется нам продуктивной и интересной, но она выходит за рамки нашего исследования, хотя в третьей главе мы вернемся к этому вопросу.

Возвращаясь к термину А. Мельникова «мемуарная эссеистика», мы все-таки считаем, что эссеистский компонент мемуаристики больше относится к признаку отнюдь не всей мемуарной литературы, тем более не к сущности ее. Другими словами, по ходу повествования мы обязательно будем говорить об эссеизации мемуаристики там, где она возникала. Но в качестве рабочего понятия примем термин «мемуаристика», где одной из жанрообразующих доминант является память о минувшем.

Итак, опираясь на проведенный анализ теоретических положений, можно подытожить, что мемуаристика - это «невымышленная» проза, повествующая о «былом», проза с ярко выраженным субъективным мотивом, в которой писатель в первую очередь обращается к своей памяти.

Обращение к памяти заложено в самом существе жанра издавна. Память, являясь запасом хранимых в сознании впечатлений, предоставляет мемуаристу и повод для написания мемуаров, и материал. Память, таким образом, является жанрообразующей доминантой, характеризующей мемуаристику как метажанр на первом типологическом уровне.

Субъективность повествования (другими словами, видение, понимание мира) также выступает в мемуаристике жанрообразующим компонентом первого ряда.

Память и субъективность, таким образом, являются жанрообразующими доминантами, характеризующими ядро мемуаристики.

Обращаясь к модификациям мемуаристики, заметим, что о многожанровости, то есть о жанровых вариациях мемуаристики, говорят В. Барахов, О. Ткаченко, не представив, однако, эту тему главным предметом изучения. Так, В. Барахов говорит о жанровых модификациях мемуаристики в связи с «интенсивным развитием чувства личности автора», которое находит для своего проявления самые разнообразные модификации жанра: «то в спокойно-неторопливой, еще сохраняющей преемственную связь с мемуарно-биографической литературой предшествующих десятилетий хронике (С. Аксаков, «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука»), то в отмеченных тонким психологическим анализом автобиографических повестях с отчетливо выраженным интересом к диалектике души... (Л. Толстой, «Детство», «Отрочество», «Юность»), то в проникнутой подлинной страстью исповеди широкого эпического звучания (А. Герцен, «Былое и думы»)».

О. Ткаченко свое главное внимание сосредоточивает на исследовании «тонких жанровых дифференциаций» в мемуарном наследии В. Ходасевича. «Жанровая нюансировка достигается благодаря тому подходу, который основывается на вычленении ряда относительно устойчивых признаков мемуаров». Не называя эти признаки в автореферате, О. Ткаченко делает вывод о многообразии жанровых модификаций в мемуарной прозе В. Ходасевича: это мемуарно-очерковая проза, автобиографический очерк, литературные портреты, мемуарные этюды, очерк в очерке, вставные новеллы. Но этот вывод исследователь делает только относительно прозы В. Ходасевича, углубляясь в изучение различий между жанровыми вариациями.

Исследованию «форм воспоминаний» посвящено учебное пособие Т. Колядич «Мгновенья, полные как годы...: Двадцатые годы в воспоминаниях писателей» (Колядич, 1993). Хотя литературовед определяет некоторые качества воспоминаний, кратко обозначает общие тенденции их развития и указывает на многослойность повествовательной структуры воспоминаний, автор основное внимание сосредоточивает на характеристике «форм» — хроники, дневниковой книги, литературного портрета, мемуарно-биографических повести и романа. Причем в работе преобладает анализ конкретных произведений над выявлением типологических свойств, им присущих. Различие между «формами воспоминаний» видится нам настолько значимым, что их трудно представить каким-то образом объединенными.

О необходимости дифференцировать мемуарные тексты пишет З. Сутаева в работе «Жанровые особенности автобиографической и мемуарной прозы: На материале творчества А.С. Пушкина, П.А. Вяземского, Н.Г. Чернышевского», считая разграничение мемуаров и автобиографии достаточным и плодотворным: «Мемуары делают акцент на эпохе, наиболее памятных ее эпизодах, на ее людях, автобиография - на личности автора». Но далее З. Сутаева вносит корректировку, сводящую на нет, на наш взгляд, предложенное ею разграничение: «Однако и в мемуарах есть более или менее ясный образ автора на фоне эпохи, и в автобиографии есть образ эпохи, в которую жил и действовал автор». И с чем мы не можем согласиться, так это с тем, что литературный портрет - это «близкий к мемуарам жанр, ...отличающийся от мемуаров по признаку «крупная/малая форма»», наравне, например, с материалами к биографии или путешествием.

Трудно назвать плодотворной классификацию видов мемуарных текстов Г. Елизаветиной: автобиография - рассказ только о себе; исповедь - подобный же рассказ, отличающийся откровенностью; мемуары — в большей степени политическая история; воспоминания представляют разнообразный материал, допускающий неточность хронологии и непоследовательность изложения. Заметим, что, во-первых, кажется неудачным использовать в классификации термины-синонимы - воспоминания и мемуары. Во-вторых, неясны жанрообразующие принципы и продуктивность такого деления. Например, «Курсив мой» Н. Берберовой по этой классификации подошел бы и к автобиографии, и к исповеди, и к воспоминаниям.

Жанровым модификациям присущ, по нашему мнению, свой набор повторяющихся свойств - содержательных и структурных, благодаря которому конкретную жанровую вариацию можно отличить от других. Комплекс жанрообразующих компонентов, выполняющих разграничивающую роль, определил М. Бахтин, как мы уже указывали выше. Это предмет, проблематика, «понимание действительности», относящиеся к плану содержания, и формальные показатели структуры произведения (пространственно-временной, речевой и др.).

Предмет описания, характеризующий в первую очередь постоянную сущность мемуаристики, является основным принципом, определяющим вид жанровой модификации.

Каждой жанровой вариации, кроме основной темы — памяти, — свойствен свой предмет повествования: это или история собственной жизни, или образы современников, какими их запомнил мемуарист, или история души — чувств, мыслей, идей мемуариста. Но любая тема обязательно входит в круг памяти, тем самым оставляя мемуарное произведение внутри мемуаристики как метажанра.

Мемуаристика объединяет в себе жанровые модификации, в первую очередь, по предмету изображения, который выступает главным жанрообразующим компонентом. Общий предмет повествования в мемуаристике - это память, «отзвучавшее время». Любая тема, взятая на рассмотрение автором в жанровой модификации, — о себе, других, о времени - неизбежно включается в пространство «былого», которое живо в памяти пишущего.

О себе пишет, например, Н. Берберова в «Курсиве», о поэтах- современниках пишет И. Одоевцева («На берегах Невы», «На берегах Сены»), почти забывая себя, но произведения писательниц принадлежат мемуаристике как метажанру, так как в обоих случаях предмет изображения - это прошлое, сохранившееся в памяти мемуаристок.

В отличие от предмета, служащего главным жанрообразующим критерием, структурная организация мемуарного произведения может быть любой. Писатель свободен в своем выборе. Хотя Литературный энциклопедический словарь 1987 года подразумевает только перволичную форму, свойственную мемуарам («повествование от лица автора»; Литературный энциклопедический словарь, 1987, с. 216). Интересно, что Краткая литературная энциклопедия 1967 года не исключала и других способов повествования: «...форма изложения, идущая, как правило, от первого лица...». Но эта оговорка из словаря 1987 г. ушла, хотя сама статья почти не изменилась.

Мы считаем, что, независимо от того, ведется повествование от первого или третьего лица, приводятся непосредственные свидетельства или рассказы других людей, личностное начало всегда обуславливает индивидуально-авторское видение прошлого.

Внедрение в структуру повествования «чужих» рассказов, документов не вредит, а только повышает ценность произведения, если эти включения органичны. «Петербургские дневники» З. Гиппиус не потеряли статус мемуарной литературы, хотя Гиппиус «прежде всего опиралась на слухи». «Возможно, - пишет Е. Курганов, - по ним нельзя представить исторически точную картину первой мировой и гражданской войн. Но в то же время они психологически необыкновенно достоверны, ибо ярко и точно характеризуют страшный ... петербургский быт 1914-1919 годов».

Поэтика произведений мемуарной прозы может иметь изобразительный характер («На берегах Невы», «На берегах Сены» И. Одоевцевой), психологизированный (например, «Времена» М. Осоргина), смешанный («Другие берега» В. Набокова).


Кириллова Екатерина Леонидовна



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Значение истории Горшкова в сюжетно-смысловой структуре романа «Бедные люди»
Эсхатология как герменевтика
Ф.М. Достоевский и утопический социализм
Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Герои и автор в кругу вопросов и ответов в романе «Война и мир»
Вернуться к списку публикаций