2012-08-12 20:24:17
ГлавнаяЛитература — «Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи



«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи


А далее мы наблюдаем противоречие, несоответствие суждения приводимым доказательствам, что, в принципе, только подтверждает высказывание критика: «Ее мысль изменчива, парадоксальна, диалогична». Замечание З. Гиппиус о том, что это новое А. Блок для себя определить, сформулировать, а значит понять, не мог, противоречит и словам А. Блока, приведенным ниже, и самой сцене (Блок читает Гиппиус свою новую драму). Поэт отвечает на вопрос З. Гиппиус, что это волнение и любовь - к России. А. Блок определенно знает в себе это новое: «Да. Россия... Да». И З. Гиппиус далее подытоживает: «Вот это и было в нем, Блоке, новое, по-своему глубоко и мучительно оформившееся».

Зарисовка «домашнего» А. Блока очень лаконична (Гиппиус говорит главным образом только о его жене): «Блок дома сжатый и простой», и в его «квартирке на Галерной» «сжато, уютно, просто». Но описанием эта зарисовка является только на первый взгляд. Выбранные автором эпитеты снова демонстрируют нам парадоксальность мышления, свойственную З. Гиппиус: «уютный», «простой», «маленькая квартирка» подразумевают естественность и домашний уют, но неоднократное употребление слова «сжатый» подводит к мысли о неестественной скованности, психологической и телесной зажатости А. Блока, которая, возможно, была одной из причин «недоброго утомления, одиночества».

В последующие годы, охарактеризованные З. Гиппиус как «внешне-шумные, порою суетливые, такие внутренне трудные, тяжелые и сосредоточенные», А. Блок «около нас, но не с нами, не в нашей жизни - а близ нее», хотя «приходил он часто, ...приходил надолго». Тот же стиль общения («говорили... не о стихах, не о людях, не о нем, - а то, пожалуй, и о стихах, и о людях, и о нем, в особом аспекте - ... около них, разумеется») и та же тема «блоковского одиночества, трагичности - и «незащищенности»... от рока, от трагедии?».

Завершает главку конкретный эпизод, когда З. Гиппиус предложила Блоку выбрать что-нибудь из ее стихов, чтобы посвятить ему. А. Блок выбрал «те, которые мне были дороже других», - отмечает поэтесса. Это подтверждает духовную близость З. Гиппиус и А. Блока, их настроенность друг на друга.

Пожалуй, самый просветленный облик поэта предстает в описании периода недолгого отцовства А. Блока. З. Гиппиус вспоминает его «простого, человечного, с небывало-светлым лицом», с «озабоченной и нежной улыбкой». Любовь к ребенку, душевное тепло, умиротворенность... - образ цельного и гармоничного облика поэта.

Но смерть ребенка нарушает гармонию, и З. Гиппиус пишет: «Лицо у него было растерянное, не верящее, потемневшее сразу, испуганно-изумленное».

Собственные впечатления З. Гиппиус переданы в следующей главке. Гиппиус следует своей логике понимания образа А. Блока: «Блок сам инстинктивно чувствовал, что может дать ему ребенок, и как ему это нужно. А мог он ему дать кровную связь с жизнью и ответственность. В ребенке Блок почуял возможность прикоснуться к жизни с тихой лаской. ...Не в отцовстве тут было дело: именно в новом чувстве ответственности, которое одно могло довершить его как человека. ...когда она [надежда] погасла - погас и он. Вернулся в свою муку «ничегонепонимания», еще увеличившуюся, ибо он не понимал и этого: зачем была дана надежда и зачем была отнята». И примечательна оговорка, завершающая эту цепочку размышлений: «Сознавал ли это Блок так ясно, так грубо, как я сейчас это пишу? Нет, конечно».

З. Гиппиус как мемуарист имеет право на собственную интерпретацию, но замечательно то, что предполагаемое она выдает за истину и заставляет отнести этот пассаж к домысливанию, к чисто субъективной оценке А. Блока.

Рассуждения о своеобразности А. Блока, о том, что к нему не подходили обычные слова «умный» или «глупый» (он «был очень серьезно образован», имел свои собственные мнения по политическим вопросам и был в то же время «аполитичным»), связаны у З. Гиппиус с мотивом загадочности, непроницаемости А. Блока, даже чего-то темного в его натуре и поведении. Без связок и логических переходов она вдруг рисует «ярко-солнечный вечер», «светлую, как фонарик, всю белую, квартирку в новом доме», но А. Блок «пропадает по целым ночам», возвращаясь только под утро, и потому «темно в светлой, словно фонарь, квартирке». Описание этой наплывающей темноты - символический знак облика А. Блока.

Информативны сообщения о том, что в предвоенные зимы у Мережковских «установились очень правильные и, пожалуй, близкие отношения» с А. Блоком. Они были часто деловыми, Блок приходил за стихами для журналов, в которых он принимал участие, в перерыве между свиданиями возникали телефонные разговоры с «еще более медлительной» по телефону речью А. Блока - «долгой, с паузами».

Но главным было стремление З. Гиппиус понять внутреннюю суть А. Блока, состояние его души, его настроение. Размышление о том, что война могла увлечь А. Блока, прерывается ею самой, чтобы сказать: «От упоения войной его спасала «своя» любовь к России, ...какая-то жертвенная в нее влюбленность, беспредельная нежность, ...ведь она была для него, в то время, - Она, вечно облик меняющая «Прекрасная Дама»...».

Сохраняя хронологию внешних событий, эпизодов жизни (совместная поездка с А. Блоком в Александринский театр на репетицию пьесы З. Гиппиус, столкновение А. Блока с женой М. Горького, статья А. Блока и ответная статья поэтессы), З. Гиппиус сосредоточивает внимание на внутреннем, рисует особенный вечер какого-то проникновенного общения: «светлый, голубеющий, теплый вечер», «никогда, кажется, не говорили мы так тихо, так близко, так печально». «В эту минуту слабости и нежности хотелось невозможного: чтобы прощалось вот таким, как Блок, непрощаемое». Внутренней молитвой за А. Блока проникнут этот вечер в памяти З. Гиппиус. И думается ей, что эта молитва, возможно, помогла ему: приходят вести о Блоке с фронта, что он бодр, деятелен, загорел...

Приезд А. Блока с фронта после февральской революции на первый взгляд подтверждает это: «в высоких сапогах, стройно схваченный защиткой, непривычно быстро шагающий». Но внешний облик его противоречит тому, что видит З. Гиппиус в его лице, «не просветленном, мгновениями потерянном», - недоумение и растерянность.

Круговорот событий разводит З. Гиппиус и А. Блока: корниловская история, предчувствие скорого крушения, антибольшевистская газета Савинкова... Телефонный разговор, в котором А. Блок обозначил свою позицию (желание мира с Германией сблизило его с большевиками), поставил точку в такой особенной и близкой дружбе. «Не хотелось даже и слышать ничего о Блоке. А думалось часто», - пишет мемуаристка.

З. Гиппиус не может не написать о своем впечатлении от поэмы «Двенадцать». Образ Христа и двенадцати «новых» апостолов она объясняет тем, что А. Блок «не понимал кощунства». И добавляет фразу вполне в своем духе: «И, главное, не понимал, что тут чего-то не понимает». Здесь, как нам кажется, вероятно домысливание за героя. Возможно, З. Гиппиус в разговорах с поэтом и знала его отношение к религии, но внутри текста это выглядит необоснованным. Тем более что Б. Зайцев, например, более убедителен, когда пишет о своем восприятии А. Блока и его настроений периода «Двенадцати» («Побежденный» из «Далекого»).

Финальная глава - о последней встрече в трамвае «днем осенним, довольно солнечным, ...17 сентября по старому стилю». Лицо А. Блока «длинное, сохлое, желтое, темное», «медленные слова, такие же тяжелые». Знаменитая фраза З. Гиппиус, что она подает поэту руку «лично. Не общественно», и признание обоих в любви друг другу - «последняя встреча на земле».

Чтобы досказать и довершить образ поэта, З. Гиппиус обращается к «непреложным» свидетельствам друзей, «глазам которых» она «верит, как своим собственным». Как в финальной части симфонии, З. Гиппиус стремится гармонизировать трагедию А. Блока, ведь то, что А. Блок в конце жизни «замолчал, не говорил почти ни с кем, поэму свою возненавидел», может значить и последнее разочарование. Но З. Гиппиус, по убеждению сердца, верит в то, что это было «медленное восстание Блока, как бы духовное его воскресение, победный конец трагедии», «он страданьем великим и смертью искупил не только всякую свою вольную и невольную вину, но, может быть, отчасти позор и грех России».

Поэтика литературного портрета А. Блока характерна и для всего цикла «Живые лица». В частности, для портрета Валерия Брюсова, в котором З. Гиппиус продолжает уже сложившиеся традиции.

Установка мемуаристки в этом портрете созвучна общему замыслу книги: «Я рассказываю о нем подлинном, настоящем, каким он прошел перед моими глазами». Вместе с тем З. Гиппиус оставляет и некоторый простор для рассуждений и обобщений: «...и каким он мне показался».

Однако при общем типологическом сходстве есть и различие. Оно заключается в том, что «внутренний» А. Блок как бы противопоставляется «внешнему» В. Брюсову. З. Гиппиус прямо говорит об этом: «Если с Блоком у нас отношения внутренние были шире внешних, то с Брюсовым даже не наоборот, а почти сплошь они были внешние».

Главное желание и стремление З. Гиппиус - анализировать человеческие типы, наблюдать человеческую природу: «Нет на свете ничего интереснее ...настоящего, живого человека». И разгадать «необыкновенно тонкий, сложный узор» З. Гиппиус считает достойной целью для чутких наблюдателей. «Узор его не для всех уловим», - замечает З. Гиппиус. Это опять отсылает нас к самой характерной черте автообраза - ее проницательности, противопоставленной недальновидности «других».

Логичной поэтому выглядит следующая фраза: «Внешний облик Брюсова так характерен и так проницаем для долгого и внимательного взора, - что я вряд ли ошибусь в определениях сущности этой своеобразной души». З. Гиппиус доставляет удовольствие, что она разгадала В. Брюсова не в пример «глупым» людям: «Мне Брюсов нравился уже тем, что был так ясен для меня».

Исходя из этого, в рассказе о В. Брюсове так же, как и о А. Блоке, можно выделить две составляющие - хронику дневникового типа, отражающую внешнюю канву жизни поэта, и пласт обобщений, касающихся расшифровки брюсовской «сущности».

Так же, как и в портрете В. Блока, мы сначала вместе с З. Гиппиус читаем стихотворение, в котором проницательный автор увидела будущий талант человека с незнакомой фамилией.

Портретная зарисовка В. Брюсова сразу начинается с его оценки: «Скромный, приятный, вежливый юноша». Затем несколько внешних деталей - «необыкновенно тонкий, ...черные глаза, небольшие, глубоко сидящие и сближенные у переносья, ...высокий тенорок» - и снова реакция Гиппиус: «Интересное лицо, живые глаза, ...сходство с шимпанзе, ...довольно образован и насмешливо-умен».

Как пишет С. Яров, В. Брюсов настолько интересен для З. Гиппиус, что она «еще не описывает - а уже оценивает, спорит, делает выводы».

Первая черта характеристики «сущности» В. Брюсова появляется сразу за портретной зарисовкой: «Помимо талантливости и своеобразного ума у него есть сметка и - упорство». Организаторская работа в журнале «Весы» вполне подтвердила, что у В. Брюсова есть «упорство, работоспособность, при громадной сметке».

Далее З. Гиппиус переходит незамедлительно к характеристике центральной черты внутреннего облика поэта: «Брюсов – человек абсолютного, совершенно бешеного, честолюбия», «напряженной жажды всевеличия и всевластия». Но ««секрет» Брюсова о единой таинственной его страсти, - отмечает З. Гиппиус, - не сразу мне открылся». Однако как произошло это открытие, З. Гиппиус не раскрывает, переходя к хронике сотрудничества В. Брюсова в журналах «Весы» и «Скорпион», московском «Кружке», к описанию жены поэта, к интересному сопоставлению современного интерьера редакции «Весов» и старинного родового дома.

Видимо, это открытие произошло при знакомстве З. Гиппиус с его прозой: «Проза очень голит поэта как человека», и рассказы В. Брюсова окончательно проявили его суть человека, «одержимого все той же единственной тайной страстью». Проза раскрыла и то, «что на обычном языке называется «внутренней бессодержательностью», а на эстетическом - «бестенденциозностью»». В этом, по мнению З. Гиппиус, «сквозит его провал темный, его глубокое - решительно ко всему - равнодушие».

То, что З. Гиппиус открывает нам как тайну, только ей известную в результате более длительного с В. Брюсовым общения, В. Ходасевич доверяет читателю просто, констатируя известный не только ему, но и другим факт: В. Брюсова «остро заботил вопрос о занимаемом месте в литературе. В. Брюсову хотелось создать «движение» и стать во главе его. ...Управляя многими явными и тайными нитями, чувствовал он себя капитаном некоего литературного корабля и дело свое делал с великой бдительностью. К властвованию, кроме природной склонности, толкало его и сознание ответственности за судьбу судна».

Литературный корабль весь в движении, З. Гиппиус отмечает «московское кипение», рой многочисленных журналов, в том числе активность «Русской мысли». «Вот и Брюсов... изменившийся. Нервный, порывистый, с более резкими движениями, злее, насмешливее» - З. Гиппиус ограничивается здесь лишь портретной зарисовкой, но далее фиксирует следующую черту В. Брюсова, которую отмечали многие современники, его «тонкое внешнее понимание стихов», «способность к «стилю» и форме» и отсутствие «внутреннего вкуса и чутья к стихам», как и «любви к поэзии».

У В. Ходасевича в «Некрополе» можно найти высказывание почти о том же: «По системе того же «исчерпания возможностей» написал он ужасную книгу «Опыты» - собрание бездушных образчиков всех метров и строф. Не замечая своей ритмической нищеты, он гордился внешним, метрическим богатством».

О времени, когда З. Гиппиус с В. Брюсовым не виделась (полтора года), скупо сообщается с чужих слов, что он «...болел, поправился, но изнервничался, ведет довольно бурную жизнь и сильно злоупотребляет наркотиками».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»
Эсхатологическое восприятие времени
Теоретические аспекты проблемы свободы воли и ее отражение в творчестве В.С. Высоцкого
Вернуться к списку публикаций