2012-08-12 20:24:17
ГлавнаяЛитература — «Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи



«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи


Авторские интенции предваряют повествование о А. Блоке. З. Гиппиус замечает, что это «не статья о поэзии Блока», «не суд» и «не оценка его», это «не статья и о Блоке самом». Подготовив таким образом почву, З. Гиппиус далее говорит: «Я хочу рассказать о самом Блоке, дать легкие тени наших встреч с ним».

Автор прозрачно говорит о цели повествования. Но обратим внимание на стилистически невыверенные фразы в пределах одного абзаца, делающие, очевидно, главный акцент на начале, а не конце фраз: «Это не статья и о Блоке самом», «Я хочу рассказать о самом Блоке». Отвергается жанр статьи и утверждается форма повествования, рассказывания.

А. Блок появляется не сразу, и З. Гиппиус обстоятельно начинает с пролога-картинки: «Осень на даче под Петербургом. Опушка леса, полянка над оврагом. ...небо ярко-лиловое около ярко-желтых, сверкающих кудрей тоненьких березок...». Эти поэтические детали пространства окружают З. Гиппиус, читающую письмо, в котором она впервые встречает имя А. Блока и его стихи. Конкретизация обстановки как бы выполняет функцию декораций, фона, на котором начертано имя Блока.

Появление А. Блока обставляется З. Гиппиус по сценическим законам. Возникает мотив заинтересованности - интрига, идет нарастание напряженности: «...опять приносили его стихи, меня заинтересовавшие». И вот, наконец, его появление: «Ранней весной ...кто-то позвонил к нам. Иду в переднюю, отворяю дверь. ...в передней темновато. Вижу только, что студент, незнакомый. Пятно светло-серой тужурки. ... «А как ваша фамилия?» - «Блок...»».

И вот герой сидит напротив, «по другую сторону камина, прямо против высоких окон». З. Гиппиус наконец переходит к портрету. То, что она видит воочию, передано скупо: среднего роста, высокий лоб, «густая шапка коричневых волос», «движений мало», низкий и глухой голос, «серые невнимательные глаза». А далее идет запись уже ощущений самой З. Гиппиус: «не кажется мне красивым», «лицо неподвижное, ...очень интересное», «узкий» голос, в нем есть «не страшное» и нет «взрослости» и т.д. Причем это запись не непосредственных впечатлений, а именно позднейших откликов, что признает З. Гиппиус: «Ничего этого, конечно, тогда не думалось, а просто чувствовалось».

З. Гиппиус вычленяет из своей жизни то, что напрямую было связано с А. Блоком, обозначая лишь легким фоном канву общественной жизни. «На религиозно-философских собраниях он как будто не бывал... Но он был с самого зарождения журнала «Новый путь»». З. Гиппиус фиксирует сотрудничество А. Блока с журналом «Новый путь» (стихи, критические статьи). Главным было прочное установление дружеских отношений, чему пример - приезд А. Блока поздней осенью в Лугу, на дачу Мережковских. З. Гиппиус рисует картинку, сохранившуюся в памяти: «дни стояли ярко-хрустальные, очень холодные. Мы бродим по перелеску, кругом желтое золото... О чем-то говорим...». Завершив описание обстановки, З. Гиппиус переходит к обобщению коммуникативного плана: «Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. ...Он, во-первых, всегда будучи с вами, еще был где-то... А во-вторых, - каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово легкое не годилось в ответ». Особый язык использовался З. Гиппиус в общении с А. Блоком, когда «между словами и около них лежало гораздо больше, чем в самом слове и его прямом значении».

Замечание З. Гиппиус об особом характере общения с А. Блоком подтверждается и В. Ходасевичем, который также свидетельствует, что А. Блок говорил «как будто с самим собою, смотря вглубь себя, очень сдержанно, порою - полунамеками, смутно, спутано».

Представив портрет А. Блока, описав две конкретные встречи и сказав о возникшей и упрочившейся дружбе, З. Гиппиус переходит к обобщениям - к своему видению натуры поэта.

Например, «он, всегда будучи с вами, еще был где-то», созерцая то, что не может быть ни с кем в разговоре сказано: «Сознаюсь, - пишет З. Гиппиус, - иногда это «несказанное» (любимое слово Блока) меня раздражало. Являлось почти грубое желание все перевернуть, прорвать туманные покровы, привести к прямым и ясным линиям».

Заметив и осознав для себя эту черту А. Блока, З. Гиппиус приходит к следующему выводу-наблюдению, центральному и ключевому в интерпретации блоковской натуры Зинаидой Гиппиус: «Чем дальше, тем все яснее проступала для меня одна черта в Блоке, - двойная: его трагичность и какая-то незащищенность... от чего? Да от всего: от самого себя, от других людей, - от жизни и от смерти». Мемуаристка приводит аргументы своего суждения, но как будто для дополнительной защиты от возможных нападок критиков она пишет: «Знал ли он сам об этом? Знал ли о трагичности своей и незащищенности? Вероятно, знал».

Проницательность, наблюдательность и проникновение в натуру другого человека глубже, чем может сознавать себя этот человек, проявляется и в следующем суждении.

Идея о трагичности и незащищенности А. Блока взаимосвязана у З. Гиппиус с идеей об отъединенности А. Блока от жизни: «Блок, я думаю, и сам хотел «воплотиться». Он подходил, приникал к жизни, но когда думал, что входит в нее, соединяется с нею, - она отвечала ему гримасами». Эта цитата примечательна своим продолжением, которое опять же необходимо рассматривать принципиально: «Я, впрочем, не знаю, как он подходил, с какими усилиями. Я пишу только о Блоке, которого видели мои собственные глаза». - З. Гиппиус как бы спохватывается, вспоминая первоначальную установку писать только об увиденном воочию. И, как будто для равновесия, чтобы сгладить каскад обобщений и подтвердить, что она пишет только о достоверном, реально произошедшем, Гиппиус снова рисует картинку — «Мы засиделись однажды ...очень поздно. Так поздно, что белая майская ночь давно промелькнула. ...Мы точно одни в целом городе. ...было весело, и разговор был легкий, как редко с Блоком...».

З. Гиппиус следует хронотопу дневника, следя за описанными и пропущенными временами года. «Лето не переписывались», «осенью Блок, женившись, уехал в Шахматово», «всю последующую зиму ...Блок почти не появлялся на нашем горизонте». Этот период редких встреч З. Гиппиус уравновешивает воспоминанием о кратком визите А. Блока, принесшего свои стихи.

Образ Бориса Бугаева — Андрея Белого — мемуаристка вводит не случайно: «Того требует история моих встреч с Блоком». И далее З. Гиппиус развертывает сопоставление поэтов, пишет об их различии, которое «было до грубости ярко», и о сходстве, которое никем, кроме З. Гиппиус, конечно, не угадывалось.

Различие А. Блока и А. Белого З. Гиппиус видит прежде всего во внешнем облике: «Серьезный, особенно неподвижный, Блок - и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока - и бесконечно льющиеся водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся, - почти до гримас».

З. Гиппиус сравнивает далее правдивость одного и искреннюю неверность второго. Это ее мнение совпадает с аналогичными мнениями других. В. Ходасевич писал о А. Блоке в «Некрополе»: «Суровая, терпкая правдивость и простота навсегда остались во мне связаны с воспоминанием о Блоке». В Андрее Белом В. Ходасевич также видел изменчивость и двойственность: «В самой природе его двуличия не было ни хитрости, ни оппортунизма. И то и другое он искренне ненавидел».

Сопоставление высказываний З. Гиппиус со свидетельствами других мемуаристов позволяет нам считать умозаключения З. Гиппиус объективными, не продиктованными лишь прихотью мемуаристки. Хотя поводов полагать, что ее субъективность переходит в субъективизм, автор предоставляет немало, все же многие суждения можно проверить перекрестным сравнением мемуаров, созданных современниками З. Гиппиус.

«Невзрослость» обоих поэтов З. Гиппиус ничем конкретно не аргументирует, так как мнение об этом выросло из наблюдений за весь период отношений. «Не разрушали впечатления невзрослости ни серьезность Блока, ни громадная эрудиция Бугаева. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама».

Для мемуаристки отсутствие зрелости, детскость логически связываются с безволием: «Оба они, хотя несколько по-разному, были безвольны. Над обоими властвовал рок. Но если в Блоке чувствовался трагизм — Боря был драматичен и, в худшем случае, мелодраматичен». Как нам кажется, мысль З. Гиппиус о безволии поэтов повисает в воздухе, ничем не аргументированная. Как нам кажется, слабохарактерность и рок - вещи не взаимообусловленные, и связаны вместе они лишь в сознании З. Гиппиус.

В подтверждение трагичной ноты в образе А. Блока, поэта «облика печального, может быть, даже трагического», и неуверенной, неустойчивой его «взрослости», подмеченных Зинаидой Гиппиус, писал и Борис Зайцев: «В этом взрослом что-то колобродило. Каким-то ветром все его шатало».

В. Ходасевич также заметил о Блоке: «Казалось, он видит мир и самого себя в трагической обнаженности и простоте».

Две главки, посвященные собственно обобщениям, З. Гиппиус завершает словами «Впрочем, я отвлекаюсь. Вернемся к рассказу», что позволяет нам сказать: из двух возможных типов повествования З. Гиппиус основным считает описание, а размышление оценивает только как отступление, которых должно быть меньше.

Возвращаясь к фиксированию событий, З. Гиппиус пишет о весне 1904 года, создавая исторический фон («убийство Плеве, «весна» Святополк- Мирского, банкеты»). Трансформация журнала «Новый путь» занимает основную часть главки. В этой хронике выделим лишь два момента.

Журнал упоминается З. Гиппиус для того, чтобы поведать об истории опубликования ею статьи о стихах А. Блока (он «в журналистике был так неизвестен, что и говорить о нем не считалось нужным!»).

Нельзя пропустить замечания З. Гиппиус, которое подтверждает ее претензию на дальновидность и проницательность - наиболее яркие черты автообраза. З. Гиппиус пишет, что когда Николай Бердяев был еще «чистым общественником», эсдеком, уже тогда она верно угадала его будущий уход в сторону религии. При этом З. Гиппиус считает, что она знала об этом переходе еще в то время, когда Н. Бердяев «сам того не знал...». Мы не можем не отметить, что здесь налицо субъективизм позиции мемуаристки - религиозность присуща Н. Бердяеву изначально, и он это всегда сознавал и об этом писал, как следует из «Самопознания».

Зима 1905-1906, последняя зима перед отъездом за границу надолго, отмечена в памяти З. Гиппиус свиданиями с А. Блоком и его женой, но сами встречи остаются за кадром.

В заграничном периоде имя А. Блока для З. Гиппиус встречается только в разговорах с Б. Бугаевым и в тех сведениях о нем, которые были получены из вторых и третьих рук. З. Гиппиус намечает поэтому лишь канву публичной жизни А. Блока в этот период. Пользуясь косвенными сведениями, она отмечает общественные выступления, участие в газете А. Тырковой, театре Комиссаржевской, «Балаганчик»...

Встреча с А. Блоком через три года - это узнавание и привыкание. Внешнее впечатление З. Гиппиус («он изменился мало», «так же мучительно задумчивы и медленны его речи, а каменное лицо ...еще каменнее») дополняется привыканием внутренним. З. Гиппиус как бы ставит галочки напротив той или иной черты А. Блока, заодно напоминая читателям самые важные. (1) «Скоро вспомнилась инстинктивная необходимость говорить с Боком особым языком - около слов. Тут неизменность». (2) «Стал ли Блок «взрослым»? У него есть, как будто, новые выражения и суждения. ...Нет, и это лишь внешность». На лице его (3) «печать одиночества, не смиренного, но и не буйного, - только трагичного». После «повторения пройденного» З. Гиппиус отмечает неизвестную прежде для себя черту А. Блока: «Что-то в нем новое настойчиво горелось и волновалось, хотело вырваться в слова - и не могло».



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
Античная биография и автобиография
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
Вернуться к списку публикаций