2012-08-12 20:24:17
ГлавнаяЛитература — «Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи



«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи


Например, в портрете «Задумчивый странник», посвященном В. Розанову, рассуждения о его личности («каким он был») выстраиваются на основе рассказа о том, «как он жил, об условиях, в каких мы встречались». Такая схема просматривается и в изображении других портретов.

«Встречи, встречи» - так следовало бы назвать книгу. Именно они завязывают сюжетные узлы. Гиппиус чаще точно обозначает хронотоп встреч - она описывает «условия», при которых она виделась со своими героями, то есть время, место, погоду, друзей и знакомых, присутствовавших при встрече.

Вот одна из характерных зарисовок: «Темно. Серые, промозглые сумерки. Очень холодно в нетопленой комнате. Сидим за столом, у нас. Сереется каждый, закутанный. ...На Сологубе пальто старое пузырится, на Анастасии Николаевне какая-то серая кофта в махрах, валенки. ...И мы не лучше» и т.д. Или: «Раз мы вышли, уже часов в 11, поздно, из лавры, и за оградой ее заблудились. Зима, но легкая оттепель. Необозримые снежные пустыри... Нас человек шесть, но идем не вместе, а парами. ...Я с Розановым».

Другими словами, З. Гиппиус декларирует во всей книге преобладание конкретики - деталей, фактов, слов, ощущений, подчеркивает невыдуманность образов своих героев, так как ничего не домысливает и не оценивает, а только видит своими глазами.

Боязнь З. Гиппиус того, как бы ее произведение не стало легковесным, «благодаря» проникновению неточных, а то и лживых сведений, понятна и закономерна. Всякий мемуарист, если он хочет написать убедительное произведение, стремится избежать сомнительных фактов. Но все же следование правилу «только из моих уст» в произведении З. Гиппиус удивительно.

Писательница ставит для себя достоверность главной задачей повествования. «Установка на подлинность» акцентируется многочисленными текстовыми вставками о том, что писать она будет о «легких тенях встреч», о том, «что заметилось и что и как запомнилось».

В. Барахов неоднократно обращает внимание на то, что суть литературного портрета - в активной авторской интерпретации героя. Поскольку герой портрета максимально близок реальному человеку, то ценность литературного портрета и заключается как раз в том, как воспринимает героя автор, его современник, как расставляет при описании его акценты, как он понимает личность героя после размышления над ней. Другими словами, в литературном портрете обязательно должен быть компонент анализа, в котором и проявляется авторская субъективность, или личностное начало, по А. Тартаковскому.

Что же мы видим в «Живых лицах» З. Гиппиус? С одной стороны, писательница говорит, что ее портреты - это прямое следование фактам. Так, статья о А. Блоке - это «не суд над Блоком. И не оценка его». В портрете В. Брюсова З. Гиппиус считает, что она «не истолковывает человека», потому что всякое «толкование» - это посягательство на сокровенное в человеке. «Не надо прикасаться к «тайне Личности», которая должна быть, - и все равно будет, - сокрыта навсегда».

Отказываясь от анализа, который является обязательным компонентом жанра литературного портрета, З. Гиппиус тем самым как бы стремится свести на нет субъективное начало, свойственное мемуарам вообще, и заявить о полном соответствии своих героев - реальным людям.

Но, с другой стороны, в тексте можно найти и слова, противоречащие такой установке. В той же статье о В. Брюсове З. Гиппиус во фразу «Я рассказываю о нем подлинном, настоящем...» добавляет окончание: «...каким он мне показался». Повторяя известную всем «сказку» о царице, «верной слуге ее Анне Вырубовой» и «сибирском мужичонке Распутине», З. Гиппиус оправдывает свое повторение тем, что «ведь каждый рассказывает по-своему, со своего места видит свое».

Несмотря на то, что высказывания З. Гиппиус о достоверности ее письма, о подлинности ее героев повторяются довольно часто, тем не менее, заметим, что образы современников даны все-таки через призму ее субъективного восприятия, выписаны по меркам самой мемуаристки, чего она, в сущности, не отрицает: «каждый ...со своего места видит свое». Иначе говоря, «достоверность» З. Гиппиус и есть выражение ее субъективности.

Проблема субъективности в мемуарах З. Гиппиус находит свое отражение в критике.

Так, Н. Богомолов говорит, что у З. Гиппиус «слишком много субъективного», что в книге главенствует ее внутренний мир и герои показаны «не в объективности их существования, а в ее восприятии». «Чрезвычайно сильная и оригинальная личность Гиппиус преломляет события и впечатления от них», что создает эффект кривого зеркала. И в то же время, не углубляясь в перечисление искажений, Н. Богомолов видит в них «большую правду» и считает воспоминания «ценнейшими историческими источниками», ведь герои З. Гиппиус «были и такими, могли восприниматься и так», как представляет их Гиппиус.

С Н. Богомоловым, как нам кажется, можно согласиться, но с некоторыми коррективами: исследователь, определяя особенности писательской манеры З. Гиппиус, подчеркивает их уникальность и не соотносит их с существующим жанровым каноном литературного портрета. Проведя эту параллель, мы видим, что характеристики Н. Богомолова в полной мере повторяют выделенные нами, вслед за В. Бараховым, параметры жанрового канона литературного портрета.

По всей видимости, Н. Богомолов не ставил перед собой задачу определить жанр «Живых лиц», назвав их в общем «мемуарной книгой», состоящей из «очерков», и его исследование носит, скорее, описательный характер, чем аналитический. Хотя обращение к жанру позволило бы «выявить традиционные, исторически сложившиеся приемы построения текста и его развертывания, а также проследить отступления от них».

Касается проблемы субъективности и Е. Курганов. Исследователь уходит от критики З. Гиппиус по поводу фактических неточностей, субъективного «искажения» действительности, в чем упрекали З. Гиппиус другие. Е. Курганов осторожно и несколько туманно высказывается о субъективной позиции З. Гиппиус: она «не только реконструирует характеры, вспоминая любопытные, выразительные детали, сколько лепит образы, создает объемные изображения». Если подразумевать под «реконструкцией» процесс воссоздания образа как следования фактам, а под «лепкой» - интерпретацию, субъективное оценивание, то с исследователем можно согласиться.

А. Ляшенко высказывается более определенно, считая, что у З. Гиппиус «на первый план выдвинуты эмоционально-претенциозные оценочные коннотации, и они скорее всего характеризуют отношение автора к портретируемому, чем самого портретируемого». С таким мнением можно согласиться лишь отчасти. Во-первых, вряд ли оценки З. Гиппиус можно считать «претенциозными» - они продиктованы субъективной позицией З. Гиппиус, не более того. Действительно, «безусловно правдивыми» являются в «Живых лицах» «убеждения Гиппиус и ее представления о друзьях и знакомых», «духовный рисунок ... самого автора». Но согласиться с тем, что З. Гиппиус - «один единственный главный образ реального человека», а все портретируемые герои - ею придуманные «романные» типажи, было бы, как нам кажется, сомнительным.

Итак, по тем немногим приведенным суждениям видно, что исследователи сходятся на том, что Зинаида Гиппиус - яркая и сильная личность, субъективность которой затмевает достоверность описания современников. Нам думается, что достоверность — повторимся - и есть выражение субъективности З. Гиппиус, выраженной не в ценностных характеристиках, а в самом отборе фактов.

Образ Зинаиды Гиппиус, несомненно, интересен, он выстраивается по всему произведению из отдельных штрихов. Однако основной и постоянной темой, характеризующей образ автора, является мотив противопоставления собственной персоны самой З. Гиппиус - остальному большинству людей.

Сама себя З. Гиппиус характеризует умной, проницательной и чуткой - в отличие от «грубой, сторонней» «толпы»: «Что требовать с внешних?». Она уверена, что у них - «внешних», - «не особенно тонких людей», у «глупых людей», которых большинство, и взгляд - грубый, сторонний. Поэтому совершенно не всем понятны те умозаключения, к которым приходит она на основе своих наблюдений. Например, «немногие, конечно, понимали» трагичность А. Блока, «не всем видны» истоки одного явления, к которому принадлежат и В. Брюсов, и И. Северянин. И это высокомерие З. Гиппиус по отношению к «другим» коробит, невольно вспоминается суждение Г. Струве об «озлобленности» З. Гиппиус.

«Тонкая» Гиппиус изначально отказывает в понимании смысла своей жизни бывшим солдатам, а теперь «просто деревенским парням, молодым мужикам без дела», которые «своей жизни в этом мире так же не понимают, как не понимали смерти в войне».

По-видимому, З. Гиппиус переносит свою способность тонко чувствовать и глубоко понимать суть вещей на героев, которые ей интересны или симпатичны, и наоборот: считает, что все остальные на подобную проницательность не способны. Иначе, на наш взгляд, не объяснишь постоянство оппозиции - мотива противопоставления себя «другим».

Одним из подтверждений необыкновенной наблюдательности З. Гиппиус являются ее замечания, например, что она первой распознала в молодых стихотворцах будущих поэтов. Это и А. Блок («Они [первые робкие песни] были так смутны, хотя ...меня заинтересовали»), и О. Мандельштам («Решаю про себя, что мальчик не без способностей»), и В. Брюсов («Уверяю скептических редакционных критиков, что стихотворение недурное, что автор «явно не без таланта»»).

З. Гиппиус привлекает и Ф. Сологуб, которого мало кто понимал и принимал из современников. «Он занял в литературе такое свое место и так твердо стоял на нем, что не понявшие его сначала — остались непонимающими и тогда, когда не признавать его уже сделалось нельзя».

Рассказ о ярких людях должен быть не описательным, а сущностным, характеризующим план идей. Поэтому о В. Розанове, которым З. Гиппиус восхищалась, она пишет, как будто приподнимаясь над реальностью: «Он был до такой степени не в ряду других людей, до такой степени стоял не между ними, а около них, что его скорее можно назвать «явлением», нежели «человеком»».

Итак, З. Гиппиус как сложную натуру влечет к таким же людям - неоднозначным, глубоким, и чем больше неравнодушна З. Гиппиус к своим героям, тем больше в повествовании ее оценок, впечатлений и рассуждений.

Верными и точными представляются нам слова В. Ходасевича о «Живых лицах»: «Кроме описываемых в этой книге людей, перед читателем автоматически возникает нескрываемое, очень «живое лицо» самой Гиппиус» с ее симпатиями и антипатиями (цит. по: Литературная Энциклопедия, 1999, с. 244).

Двойственная на словах позиция З. Гиппиус — рассказывать только о конкретном, действительно бывшем, чтобы никак не толковать человека и не судить о нем, и одновременно признание (и оправдывание) собственного субъективного подхода к описываемому — требует прояснения и обращения к самому тексту.

Если окинуть взглядом произведение в целом, то можно сказать: фактически «Живые лица» основываются на конкретике, которая является базой, строительным материалом произведения, а доля субъективных ощущений писательницы представлена в разном объеме, если сравнивать портреты между собой. Изначально З. Гиппиус выступает как наблюдатель, фиксирующий происходившее перед глазами, но далее — внутри эпизодов- сценок, например, - З. Гиппиус дополняет описание своими субъективными размышлениями и обобщениями, чтобы полнее обрисовать образ героя.

Субъективность, оценочность заметна уже в заглавиях портретов - «Мой лунный друг (о Блоке)», «Одержимый (о Брюсове)», «Задумчивый странник (о Розанове)», «Благоухание седин (о многих)»...

Многие исследователи и, например, С. Яров считают, что портрет А. Блока в композиции цикла — центральный, в нем «отчетливо выявляются самые характерные особенности Гиппиус-мемуариста». С этим нельзя не согласиться.

Хотя по объему страниц портрет А. Блока не превосходит, например, портрет В.Розанова, все же дружба З. Гиппиус с поэтом и особенное к нему отношение определяют то, что портрет А. Блока открывает «Живые лица» и что предпосланный ему стихотворный эпиграф - мольба-молитва за самых достойных - относится в первую очередь к поэту.



← предыдущая страница    следующая страница →
12345




Интересное:


Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Эсхатологическое восприятие пространства
Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»
Вернуться к списку публикаций