2012-08-12 20:11:06
ГлавнаяЛитература — Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»



Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»


Можно выделить линии Н. Гумилева, А. Ахматовой, Ф. Сологуба, М. Лозинского, А. Ремизова, М. Кузмина, К. Чуковского, А. Блока... Разные по объему, большей частью они не перекрещиваются. Исключением является линия Н. Гумилева. «На берегах Невы» даже называли «романом о Николае Гумилеве», подчеркивая его композиционное значение. Н. Гумилев был бессменным любимым учителем и наставником «своей ученицы Одоевцевой», был другом, вводившим ее в круг поэтов. За ним она «не только была готова, но и брела всюду и всегда. ...как его тень».

Кроме Н. Гумилева, только к А. Блоку постоянно возвращается И. Одоевцева: он был ее «настоящим властителем дум», «полубогом», при виде которого испытывают «священный трепет». О Н. Гумилеве И. Одоевцева может легко и много говорить, она его хорошо знала и любила. Он был «слишком понятным и земным», «со всеми человеческими слабостями». О А. Блоке И. Одоевцева не могла даже спросить: «Я не смела даже произнести его имя - от преклонения перед ним» и его невидимым сиянием.

Зато про всех других поэтов И. Одоевцева задавала Н. Гумилеву «самые разнообразные и нелепые вопросы», чтобы «узнать решительно все». К тому же они сами бывали везде гораздо чаще, чем Блок, и их свободно можно было не только увидеть «живьем», но и разговаривать с ними, быть в гостях, потом провожать толпой или встречать на улицах.

Внутри тематических линий И. Одоевцева следует принципу мозаичного подбора деталей, сцепляемых в памяти иногда — через ассоциации, иногда — случайно. Переход от одной линии к другой обозначается или словесно («Вот, взятое почти наугад, наудачу, одно из воспоминаний»), или графически - пропуском строки и обозначением нового хронотопа («Декабрь 1920 года. В доме литераторов, как всегда, светло, тепло и по-домлитовски уютно», «Это было в субботу 30 апреля», «Как-то вечером ко мне пришел Гумилев...» и т.п.).

Мозаичный подбор элементов описания любим мемуаристами по нескольким причинам: во-первых, он благоприятствует естественной выразительности языка писателя; во-вторых, обеспечивает нанизывание разнородных, но не менее важных деталей, которые бы не ужились рядом, если бы мемуарист следовал логичному причинно-следственному принципу; в-третьих, позволяет достичь целостности образов героев, если мемуарист выбирает путь от частного к общему, то есть когда через детали вырисовывается неповторимый и законченный характер личности.

И. Одоевцева - мастер создавать «картинки из жизни». По большей части текст у мемуаристки мозаичен: все произведение состоит из сценок, сменяющих друг друга. Их могут перемежать комментарии к происходящему или, например, приметы времени.

Так, описывая знакомство с Н. Гумилевым на его первой лекции в Институте «Живого слова», И. Одоевцева рисует постепенно наполняющийся зал «какими-то дамами, какими-то бородатыми интеллигентами, вперемежку с пролетариями в красных галстуках». Изображение пестрой публики незаметно прерывается замечанием о том, что «курсов в те времена было великое множество - от переплетных и куроводства до изучения египетских и санскритских надписей. Учиться - и даром - можно было всему, что только пожелаешь». И автор незаметно возвращается в конкретную обстановку зала Тенишевского училища. «Пробило пять часов», а Н. Гумилева все нет. Напряжение растет. Публика начинает расходиться. И, наконец, Н. Гумилев «именно явился, а не пришел»: «Это было странное явление. В нем было что-то театральное, даже что-то оккультное. Или, вернее, это было явление существа с другой планеты. ...удивленный шепот прокатился по рядам». Реакцию зала на лекцию Н. Гумилева И. Одоевцева передает в репликах: «Шут гороховый!..», «Кто он такой, подумаешь!», «Тоже, африканский охотник выискался. Все врет, должно быть». Ее собственное впечатление распадается на два периода - острое разочарование сначала («До чего же он не похож на поэта!») и впечатление, когда «понемногу начинает казаться, что его косые плоские глаза светятся особенным таинственным светом». Рассказ о первой лекции Н. Гумилева имеет и вторую часть: хронологический бросок в перспективу проясняет и добавляет эпизоду завершенность и полноту: это признание Н. Гумилева «много месяцев спустя», «каким страданием была для него эта первая в его жизни, злосчастная лекция». Рассказ И. Одоевцевой как бы дублируется в словах Н. Гумилева, и мы видим все детали теперь уже его глазами. Они при всей нелепости выражают и страх перед лекцией, и саму «казнь», и стыд Н. Гумилева после «сплошной катастрофы». Но, вспоминая о лекции, он «трясется от смеха», и весь рассказ приобретает очарование и легкость.

И. Одоевцева создает меткими словами поразительно живые, зримые портреты, настолько же разные, насколько отличаются А. Блок от А. Ремизова, Ф. Сологуб от М. Лозинского.

В коротких назывных предложениях чувствуется сила впечатления от впервые увиденного Ф. Сологуба: ««Кирпич в сюртуке», как его называют. Но он не похож на кирпич. Кирпич красный. И грубый. А он беломраморный и барственный, как вельможи времен Екатерины Великой. Он скорее напоминает статую. Надгробную статую. Каменного Гостя. Памятник самому себе. Он слушает с отсутствующим видом, застыв в собственном величии».

Не менее поразил И. Одоевцеву Михаил Леонидович Лозинский. Не скупясь на повтор полного имени, Одоевцева щедро одаривает его эпитетами: «Очаровательный, изумительный, единственный Лозинский. (...) Большой, широкоплечий, дородный. Не толстый, нет, а доброкачественно дородный. Большелицый, большелобый, с очень ясными большими глазами и светлой кожей. Какой-то весь насквозь добротный (...) Очень порядочный и буржуазный. И безусловно богатый».

Но И. Одоевцева сильна не только в портретных описаниях. Точный, лаконичный и образный ее язык в сочетании с тонким юмором позволяет передавать удивительную речевую портретизацию поэтов, которая характеризует их как ярких и блестящих личностей. И. Одоевцевой представлены не только поэты, но и талантливые переводчики, лекторы, художники... Они не могли говорить скучно и правильно. Их речь полна нестандартных образов. Чего стоит, например, характеристика О. Мандельштама, которую дает ему М. Лозинский: «Осип Эмильевич помесь кролика с барсом. Кролико-барс или барсо-кролик». Или выражение «Чик!» - аббревиатура, обозначающая «Честь имею кланяться!» и произносимая М. Лозинским «почтительно, веско (...) и с важной серьезностью», ведь «теперь мода на сокращения». И такие жемчужины возникали в обычной речи без напряжения, с легкостью и непринужденностью. Действительно, эти люди были «очаровательны и блестящи».

Видение времени И. Одоевцевой, подмеченные ею черты - это дух эпохи, выраженный в том числе и лейтмотивом радости, который проходит через всю книгу. «Все дни тогда были веселые». «В те дни мы вообще смеялись очень много. Смеялись так же легко, как и плакали». Жизнь была такой насыщенной, что жалко было спать, нельзя было терять ни одной минуты даром: «Дни были удивительно голубые, поместительные, длинные, глубокие и высокие. В них как будто незримо присутствовало и четвертое измерение. Казалось, трех измерений для них [тех дней лета 1919-го], как и для всего тогда происходившего, мало».

«И во сне, и наяву / С восхищением живу». Так мог сказать о себе каждый. Не только И. Одоевцева из-за своей пылкой восторженности и мечтательности вдыхала с воздухом ощущение счастья, от избытка которого кружится голова, но и старшие ее современники чувствовали подобное. Как сказал М. Лозинский, «теперь и мы, баре, поголадываем, зато как интересно стало жить».

На фоне голода и холода, расстрелов и арестов веселье противопоставлялось горю и становилось обостренным до «безумья». Быстро привыкнув к голоду, на него уже не обращали внимания и, как И. Одоевцева, голодали «вдохновенно», отвлекаясь от приземленного бытового и почти переселяясь в мир идей и поэзии.

Восхищение жизнью, «непомерное чувство счастья», связанное с ощущением «порога» («Скоро и я буду поэтом»), делали объемней каждую минуту. Они оставались в памяти навсегда. Как и В. Муромцева- Бунина, И. Одоевцева могла сказать, что «я действительно ощущала полноту не только каждой минуты, но и секунды... И все, что я пишу сейчас, я не вспоминаю, а вижу...».

Жизнь кажется волшебно новой,

Как в девятнадцать лет На берегах Невы.

Ощущение «волшебной» жизни не покидает И. Одоевцеву. Ведь обыденная жизнь не подарит столько счастья, сколько его носилось в воздухе: «Мне казалось, что захлестывающее чувство счастья сейчас унесет меня в открытое окно и я разорвусь на куски, - распадусь звездной пылью и лунным сиянием. От счастья».

Как в сказке, живет своей волшебной жизнью Петербург. Это уже не реальный город, а, скорее, мифический, воображаемый. «Нигде в мире так легко, так волшебно не шумят деревья, как в Летнем саду». Не случайно то, что автор не принимает нового, чужого названия любимого города. Для нее он только — Петербург, в котором легко и радостно живется, несмотря ни на что. «Петербург мой город и действительно принадлежит мне. Исчезло все столичное, чопорное, чужое. Петербург стал чем-то вроде своего имения». И. Одоевцева не может все время не любоваться его красотой - дворцами, садами, набережной, небом над ним...

Поэтически-эмоциональное видение прошлого не мешает И. Одоевцевой быть вполне реальной, но романтичность добавляет книге такое очарование, что с полным правом можем отнести к произведению И. Одоевцевой слова Вадима Крейда: «Мемуары — окно в прошлое, и порой среди них встречаются такие, которые открывают форточку в этом окне, и мы словно вдыхаем озон отдаленных дней». Произведения И. Одоевцевой насыщены этим озоном.

Может быть, И. Одоевцева писала воспоминания и с целью воплотить в материальность книги ею утраченный рай на берегах Невы; «Я чувствую, я знаю, такой счастливой, как здесь, на берегах Невы, я уже никогда и нигде не буду».

Во второй книге «На берегах Сены» преобладает иная тональность. Герои И. Одоевцевой уже вкусили «горький хлеб ... земли чужой», и время, прожитое на чужбине, трудно назвать волшебно-счастливым. К тому же все, о ком она пишет, уже ушли в мир иной, кроме самого автора. Но такова сила любви Ирины Одоевцевой, что «ни одна глава не читается как некролог». Просьба полюбить тех, кому так «не хватало любви читателя» и кто «задыхался в вольном воздухе чужих стран», становится, по сравнению с первой книгой, еще горячее: «О, любите их, любите, удержите их на земле!».

Так же, как и в первой книге, Они — поэты и писатели — являются центром повествования И. Одоевцевой, но заметно, хотя и не принципиально, вырастает доля автобиографического компонента. И. Одоевцева более свободно пишет о себе, своих чувствах и мыслях. С самого начала книги часто появляется местоимение Я, чтобы сказать, что совсем не нравится ей за границей и совсем не об этом мечталось в Петербурге, что хочется вернуться домой, где «в огромных колонных залах, ...нетопленых и тускло освещенных, мы, щелкая от холода зубами, танцевали до упаду, до головокружения». А в Берлине все так «мелко и плоско, ...все очень прилично и чинно» и «просто грызет тоска по родине».

Несмотря на усиление автобиографического компонента, «На берегах Сены» не перестают быть литературными портретами, так как остается неизменным авторский замысел, в котором портретные линии-эпизоды доминируют над лично-авторскими размышлениями. Главная цель - передать как можно точнее облик тех, кто был ее знаменитыми современниками. Они - центр повествования, а не средство оживить и наполнить воспоминания картинками.

И. Одоевцева так же умеет «затихать», когда слушает И. Северянина, Г. Адамовича, И. Бунина... «Мне вдруг начинает казаться, что время покатилось назад, ...и я с жадной, молодой любознательностью слушаю его [Северянина], как когда-то слушала Гумилева, стараясь запомнить каждое его слово». И. Одоевцева с ее молчаливостью и робостью была идеальным слушателем для признаний, исповедей. В книге немало сцен, когда она спасала от одиночества и отчаяния Юрия Анненкова, Георгия Адамовича, Игоря Северянина, просто находясь рядом, задавая иногда «наводящие вопросы» на любимые темы. Их страстные признания о самом сокровенном переворачивали в сознании И. Одоевцевой тот привычный облик, к которому все окружающие и она привыкли, и открывали такую ранимую сущность поэтов, что иногда невозможно было удержать слезы - «О Господи! До чего мне грустно! Как жестока жизнь! Как несчастны люди! Особенно поэты». Жалость обостряла понимание и облегчала проникновение во внутренний мир художников слова: «Я до боли жалею его. Нет, он ни в чем не виноват. Я впервые понимаю, до чего он несчастен и одинок. И какая в нем огромная нежность и жажда любви. До чего он скрытен, замурован сам в себе! И до чего его, казалось бы, удачная жизнь трагична. ...Он никогда не был мне так дорог, как сейчас...» — писала И. Одоевцева о Г. Адамовиче.

«С вами мне легче», - с этими словами Г. Адамовича мог бы согласиться и И. Бунин, почти главный герой книги, если судить по объему ему посвященных страниц. И. Одоевцева, благодаря доброте и проницательности, увидела и поняла И. Бунина целиком, с его сложным характером и чутким сердцем. Поэтому и воспоминания И. Бунина, которыми так много возмущались, не были для нее чем-то неожиданным и только очень огорчили, так как они получились «несравненно злее и ядовитее его рассказов. В его рассказах о тех же лицах, несмотря на сарказм и карикатуру, часто проскальзывала добродушная усмешка, симпатия, даже жалость к тем, над кем он издевался. ...В воспоминаниях же нет ни волшебства, ни жалости». То, что на самом деле И. Бунин был «добр, благороден и великодушен», по словам И. Одоевцевой, не убедило бы в том читателя, если бы не приводились перед этим описания их бесед, встреч, прогулок... В эпизодах долгих разговоров с И. Буниным И. Одоевцева передает читателям его голос так живо, что мы слышим его как наяву и полностью соглашаемся и верим, что действительно «обиды, болезнь, бедность и горе плохие советчики».

Динамика произведения «На берегах Сены» заметно меняется по сравнению с первой книгой. Сценичность, то есть легко перетекающие друг в друга диалоги и почти полное отсутствие каких-либо обстоятельных описаний, характерная для первой книги, уступает место более спокойному и размеренному повествованию. В нем находится место отрывкам чужих воспоминаний и своих статей, ненаписанному рассказу И. Бунина «по Гоголю» и подробным биографиям Георгия Иванова, И. Бунина, Г. Адамовича... Но отступления совершенно не замедляют повествования, чего нельзя сказать о произведении, например, З. Шаховской «Отражения», насыщенном письмами, приводимыми полностью, записями из альбомов, газетными статьями.

Несмотря на различия, общий композиционный принцип «На берегах Сены» остается тем же, что и в первой книге: рассказ о встрече с Северяниным плавно перетекает во встречи с С. Есениным, затем с Д. Мережковским и З. Гиппиус, Тэффи, Б. Зайцевым, перемежаясь самыми разнообразными сценками, разговорами в кафе, в гостях... Эти сюжетные линии по большей части не пересекаются, а идут последовательно, создавая в своей целостности удивительную по красочности и художественной выразительности картину времени.

И. Одоевцева, вспоминая, воссоздает прошлое, реальное и объемное до мелочей. Ее талант способствует тому, что мы, читая, воскрешаем все с особой живостью, как бы в своем воображении, в своих сердцах, как того и хотела И. Одоевцева: «Воскресите (...) и тем самым подарите им бессмертие».

Итак, И. Одоевцева несомненно обогатила жанровую модификацию литературного портрета, создав свою дилогию «На берегах Невы» и «На берегах Сены».

Произведения И. Одоевцевой представляют собой такой вариант литературных портретов, как силуэты, которые «более эскизны, менее самостоятельны», являются «связанными», по терминологии О. Марковой (Маркова, 1990). Мемуаристка не стремится охарактеризовать своих героев всесторонне, добавляя к тому, что видела воочию, например, биографические или другие исторические справки. И. Одоевцева не размышляет о сути характера того и или иного героя, как В. Ходасевич или З. Гиппиус. Она передает впечатление. Размышления уступают место эмоциям, любовь к героям является причиной воспоминаний. Именно поэтому в ее произведениях мы найдем романтизацию (или идеализацию героев), отрицательные стороны характеров героев не акцентируются, прячутся в тень; минимальную долю автобиографизма, по сравнению с другими произведениями; преобладание изобразительного типа повествования над критическим, интерпретационным, И. Одоевцева почти не оценивает - но только описывает.

Силуэтам свойственна эпизодичность, мозаичное сцепление деталей, и элементами мозаики выступают сценки или диалоги героев, сам автор может являться и участником, и очевидцем, и слушателем, узнавшим о каком-либо эпизоде из третьих рук.


Кириллова Екатерина Леонидовна



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


О двух особенностях лирики Бродского
Бенкендорф - декабристы - Пушкин
М. Волошин и В. Брюсов на страницах журнала «Весы»
Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Вернуться к списку публикаций