2012-08-12 20:11:06
ГлавнаяЛитература — Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»



Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»


Авторская интерпретация героя не акцентируется мемуаристкой. И. Одоевцева пишет почти исключительно о конкретных, однозначных и достоверных фактах, в поле которых входят и чувства самой И. Одоевцевой, что уменьшает до минимума долю авторской интерпретации. Другими словами, мы можем сказать, что в повествовании преобладает описательный, а не критический аспект.

Однако при этом чрезвычайно важна тональность, интересен угол зрения, под которым описываются портретируемые личности, являющиеся прежде всего и главным образом поэтами. А так как для И. Одоевцевой поэтический талант - это божественный дар, то и повествование о поэтах выдержано в романтическом, идеализированном ключе.

И. Одоевцеву привлекало в людях то, что было главным и для нее, - способность создавать стихи. «Скоро и я буду поэтом. ...Но и ожиданье уже счастье, такое счастье, или, точнее, такое предчувствие счастья, что я иногда боюсь не выдержать, не дождаться, умереть - от радости». Книга написана поэтом о поэтах. Поэтому автору особенно близка и понятна их жизнь под знаком творчества, которая окрашивается особым ореолом: «Но стоит мне закрыть глаза и представить себе Гумилева, Блока, Мандельштама, и я сейчас же вижу их лица, окруженные сияньем, как лики святых на иконах». И. Одоевцева полностью поддерживала Н. Гумилева, говорившего, что «поэты короли жизни».

Однако, как честный и правдивый писатель, И. Одоевцева не обходит вниманием отрицательных качеств своих героев («Я не скрываю их теневых сторон»). Но, благодаря природной доброте, И. Одоевцева не заостряет на них внимания. Нелестные, мелочные черты, отвлекающие от образа портретируемого, она погружает в тень, не замалчивает, а только тонко намекает на них.

Этот метод Э. Боброва назвала методом светотени, благодаря которому читатель видит поэтов не хрестоматийными образцами, не манекенами, а живыми людьми - со своими достоинствами и слабостями.

Героев И. Одоевцевой действительно трудно назвать хрестоматийными образами, но это не из-за метода светотени, соотносящего положительные и негативные стороны характера, а благодаря яркой образности и темпераменту мемуаристки. Портреты поэтов написаны столь живо, что не остается сомнений — именно такими они и были. Удивительная речевая память автора передает нам голоса поэтов вплоть до интонации, позволяя услышать «живьем» Н. Гумилева и О. Мандельштама, А. Белого и А. Блока... Г. Адамович сказал как-то И. Одоевцевой: «Вы так ловко это делаете [пишете воспоминания], что они все [герои] у вас оживают».

У И. Одоевцевой нет отрицательных персонажей. Ее правило - «никогда не привирать и только иногда не все говорить», потому что если писать «всё про всех» - это «злое дело»: «Дурное всегда гораздо ярче запоминается, и это значило бы заклеймить и опозорить всех поэтов и писателей — чистым не остался бы ни один, ведь за каждым что-нибудь да числится» — так отвечает И. Одоевцева Г. Адамовичу на его вопрос «Неужели вам не хочется показать их неприкрашенными, в их «натуральном безобразии»?».

Память мемуаристки напрямую связана с ее любовью к описываемым героям. И. Одоевцева любит их сама и просит читателей полюбить своих героев, понять их. Позицию И. Одоевцевой в ее мемуарах можно было бы обозначить словами Зинаиды Гиппиус: «Когда любишь человека, видишь его таким, каким его задумал Бог».

В сюжетно-композиционных особенностях «На берегах Невы» ярко проявляется авторская субъективность. Чередование сцен, эпизодов расставляет нужные автору акценты в образах героев.

Прежде всего в современниках И. Одоевцеву привлекает и поражает то, что они - Поэты. Соответственно, в первой книге сцены встреч поэтов друг с другом в Клубе Союза поэтов, в Доме литераторов, в Доме искусств, в гостях или на Невском проспекте сменяют друг друга, развертывая процесс познания личности, одаренной поэтическим талантом.

Каждая новая встреча открывает в человеке какую-то новую черту, для автора прежде неизвестную. Таким образом, мемуаристка воплощает на бумаге тот же принцип, который действует и в жизни, когда мы узнаем человека все лучше и лучше, чем дольше знаем его. Другими словами, И. Одоевцева придерживается хронологического принципа письма, последовательного погружения в созерцание и постижения сути характеров поэтического Олимпа.

И. Одоевцева расширяет круг наших впечатлений, населяет мир книги героями, которых читатели, возможно, знают по описаниям не так хорошо, как, например, А. Блока или Н. Гумилева, но которых И. Одоевцева любит сама и хочет, чтобы их тоже узнали и полюбили.

Например, рассказ об О. Мандельштаме начинается с его приезда. И. Одоевцева мастерски выстраивает прибытие О. Мандельштама, подготавливая читателей к этому событию и почти интригуя. О поэте сначала говорит «бородатый профессор-египтолог», который не верит, чтобы можно было променять «белый» Крым, откуда приезжает О. Мандельштам, на Петербург, сытость и тепло - на голод и мороз. Потом Н. Гумилев, «как глашатай на городской площади», взволнованно и радостно объявляет во всеуслышанье о его приезде и, смеясь, рассказывает, как О. Мандельштам рвался в семь утра к Георгию Иванову, а тот подумал, что обыск, и метался по квартире, сжигая письма из Парижа. Личное впечатление от впервые воочию увиденного поэта И. Одоевцева, опять интригуя, предваряет характеристиками, которые ей доводилось слышать или читать о О. Мандельштаме, - «маленький, «щуплый с тощей шеей», «горбоносый и лопоухий ». Повторяет для того, чтобы опровергнуть и восхититься его «сияющими «ангельскими» глазами», «сквозь которые, как сквозь чистую воду, я вижу дно его сознания. И дно поэзии».

Разговоры о нем, встречи с О. Мандельштамом сменяют одна другую, добавляя все новые и новые черты к его облику «человека из другого мира, из мира поэзии».

На вечере, когда И. Одоевцева впервые увидела О. Мандельштама, он читает стихи, и она, «глядя на его закинутое, мучительно-вдохновенное лицо с закрытыми глазами», испытывает «что-то похожее на священный страх».

В споре о том, кто первым - Меркурий или Терпандр - изобрел лиру, Одоевцева наблюдает, что поэт, секунду назад уверенный, что это был Терпандр, тут же начинает сомневаться, спрашивать М. Лозинского и Н. Гумилева... «Вечно колеблющееся, неуверенное в себе сознание» - так характеризует О. Мандельштама И. Одоевцева, приводя новые и новые подтверждения. Это и признание поэта: «Я никогда и нигде не чувствовал себя дома, а тем более хозяином», и его боязнь одиночества: «Мне необходимо находиться среди людей, чтобы ...не разорваться от тоски», и сомнения, что друзья-поэты его не любят: «А ведь они не любят меня. Не любят. ...Прежде любили, а теперь нет», - говорит О. Мандельштам И. Одоевцевой «приглушенным грустным голосом, как будто обращаясь не ко мне, а к звездам».

«Смешливость Мандельштама. Никто не умел так совсем по- невзрослому заливаться смехом по всякому поводу — и даже без всякого повода», - пишет И. Одоевцева и вспоминает о встрече с поэтом «в весенний ветреный день» на Бассейной. Встретившийся ей О. Мандельштам «трясся от смеха» потому, что он, только подумав об И. Одоевцевой, увидел одного кота, потом другого, и следом за ними шла сама И. Одоевцева, автор «Баллады о котах».

Одоевцева не стала бы искать внутренние мотивы той или иной черты характера, но сам О. Мандельштам свою смешливость объяснил («от иррационального комизма, переполняющего мир. ...Ведь можно лопнуть со смеху от всего, что происходит в мире»), и И. Одоевцева ничего к этому не добавляет.

Каждая встреча с О. Мандельштамом «чем-нибудь поражала и навсегда запоминалась».

Зайдя как-то в маленькую неосвещенную комнатку-предбанник, в которой почти темно от сумерек на улице, И. Одоевцева видит поэта, не заметившего ее приход: «Как он бледен. ...Голова его запрокинута назад, лицо неподвижно. ...Он держит карандаш в вытянутой руке, широко взмахивая им, будто дирижирует неким оркестром. ...Внезапно его поднятая рука повисает в воздухе. Он наклоняет голову и ...я снова слышу тихое ритмичное жужжание». Созерцая «чудо», таинство, при котором нельзя присутствовать, И. Одоевцева испытывает «волнение и смутный страх, как перед чем-то сверхъестественным», ей начинает казаться, что «от его лица исходит свет, что оно окружено сияющим ореолом».

«Он был не лучше и не хуже, а совсем другой. Это чувствовали многие, даже, пожалуй, все. Человек из другого мира, из мира поэзии», - снова и снова убеждается в этом мемуаристка.

Не всегда И. Одоевцева изображает то, что видела сама. Об игре поэтов после литературного вечера в Диске И. Одоевцева узнала со слов Н. Гумилева, но вся сцена представлена так, словно мемуаристка ее наблюдала собственными глазами: «Дама уселась посреди комнаты, ...поэты подходили по очереди, и каждый что-то шептал ей на ухо, а она то смеялась, то взвизгивала от притворного возмущения, то грозила пальчиком». Но после слов О. Мандельштама она «вскочила вся красная» со словами «Все вы мерзкие, грязные! Он один хороший, чистый! Вы все недостойны его!». На что О. Мандельштам, «покраснев еще сильнее, чем она, опрометью бросился бежать, по дороге чуть не сбив Лозинского». И. Одоевцева передает динамику быстрой смены действий: «За ним образовалась погоня», ««Постой, постой, Осип!...- кричал Гумилев», «Мандельштам уже летел по коридору», «Дверь хлопнула. Щелкнул замок. Мандельштам заперся в своей комнате».

И. Одоевцева никак не комментирует от себя такое поведение поэта, но приводит слова Н. Гумилева: «Он чувствует себя опозоренным, ...не знает, куда деваться от стыда. ...Какой смешной, какой трогательный. Такого и не выдумаешь нарочно».

Разговор с О. Мандельштамом о музыке открывает еще одну сторону его натуры. Белые ночи, Дворцовая набережная, и поэт, «бледный и взволнованный», говорящий о любви к музыке «до болезненного исступления», «до потрясения». В необычайной музыкальности, одухотворенности его натуры мы убеждаемся, когда поэт говорит И. Одоевцевой, «указывая рукой на дворцы, тянущиеся длинным рядом по Набережной»: «Слышите, как они поют? ...Ведь у них у каждого свой собственный голос. И собственная мелодия. Да, лицо. Некоторые похожи на сборник стихов. Другие на женские портреты, на античные статуи. Ведь архитектура ближе всего поэзии. И дополняет, воплощает ее. ...Нигде не чувствую столько поэзии, такого восхитительного, такого щемящего одиночества, как ночью здесь». И вновь мы слышим И. Одоевцеву, чей вопрос-удивление провоцирует О. Мандельштама добавить - «Я ношу в себе спасительный яд противоречий. ..Конечно, я ненавижу одиночество. И люблю его. Страстно люблю... Люблю и ненавижу». Благодаря вопросам мемуаристки разговор получает смысловую завершенность, и поэт предстает перед читателями раскрывшимся и понятным еще с одной удивительной стороны.

Только однажды О. Одоевцева говорит «от себя», ничем конкретно не подкрепляя свое суждение о поэте, но которое подтверждается всем вышесказанным: «Разница между Кузминым и Мандельштамом была в том, что Кузмин действительно был легкомыслен, тогда как Мандельштам только притворялся и под легкомыслием старался скрыть от всех - а главное от себя - свое глубоко трагическое мироощущение, отгораживаясь от него смехом и веселостью. Чтобы не было страшно жить».

Завершает И. Одоевцева линию О. Мандельштама последней встречей с ним Георгия Иванова. И снова рассказ с чужих слов передается мемуаристкой так живо, со всеми подробностями, что по образности и наглядности ничем не выделяется из общего ряда. На вопрос Г. Иванова «Как ты - счастлив?» О. Мандельштам «не сразу ответил», что «так счастлив, что и в раю лучше быть не может».

Георгий Иванов «часто мне потом рассказывал об этой их встрече», что делает мемуаристку «всевидящим автором-романистом»: И. Одоевцева передает паузы, мимику, жесты, дополняет слова, сказанные ее героями, деталями, видимыми словно воочию. «Шаги на лестнице. Мандельштам вытягивает шею и прислушивается с блаженно недоумевающим видом. - Это Надя. Она ходила за покупками, - говорит он изменившимся, потеплевшим голосом. ...Дверь открывается. Но в комнату входит не жена Мандельштама, а молодой человек. В коричневом костюме. Коротко остриженный. С папиросой в зубах. Он решительно и быстро подходит к Георгию Иванову и протягивает ему руку. ...Георгий Иванов смотрит на нее растерянно. ...Он еще никогда не видел женщин в мужском костюме».

Линию О. Мандельштама, счастливого своим семейным счастьем, И. Одоевцева завершает на этом эпизоде - последнем в реальном времени перед отъездом И. Одоевцевой и Г. Иванова за границу. Таким образом, налицо хронологический принцип повествования.

Но следование принципу хронологии для И. Одоевцевой не всегда удобно, и она с легкостью нарушает его ради целостности впечатления и для законченности мысли.

Так, истории О. Мандельштама о подаренной ему в Киеве молодым поэтом десятифунтовой банке варенья — целом богатстве при тогдашнем голоде - никто из слушавших в Петербурге не поверил: «Конечно, он преувеличивает, разукрашивает, но от этого все становится по- мандельштамовски очаровательно. Ну конечно, банка варенья была не десятифунтовой, а фунтовой. Если она существовала не только в фантазии Мандельштама». Но история имеет продолжение, которое стало известно И. Одоевцевой спустя много лет. Логично и естественно, что читатели узнают «продолжение» сразу: И. Одоевцева безотлагательно расставляет точки над i. Виток на «много лет спустя», в Париж, убеждает, что все, «несмотря на всю свою неправдоподобность, чистейшая правда», что «в рассказе Мандельштама не было никакой фантазии». Без этого витка О Мандельштам остался бы в нашей памяти очаровательным, но немного легковесным, любящим приукрасить разговор для красного словца. Его правдивость добавляет ему серьезности и жалости, и именно к достоверной картине стремится И. Одоевцева.

Итак, хронология легко нарушается ради законченности события и обрисовки образа. И. Одоевцева обращается к прошлому или будущему, пользуясь преимуществом авторского знания, напрямую зависящему от ретроспекции. Время перестает быть однонаправленным, создается возможность совершать свободные временные переходы. Расширяется и объем пространства, включая протяженность от улиц и гостиных Петербурга до Парижа.

И такие эпизоды нередки: «Второй день Рождества 1920 года, последнего Рождества Гумилева. Он только что вернулся из Бежецка (...)». Ситуацию незавершенности, когда Н. Гумилев попросил Одоевцеву написать балладу о нем и его жизни, а она со смехом отказала и тем его обидела, автор разрешает, забежав в будущее: «Уже в 1924 году, в Париже, я описала в «Балладе о Гумилеве» этот рождественский вечер».

Хронологичность, как мы отметили, оказывается не строгой, ее границы часто определяются по сезонам, временам года. Внутри же зимы, весны 1919 года и т.д. события располагаются по тематическому принципу. Темами выступают сюжетные линии, посвященные одному портретируемому лицу.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Эсхатологическое восприятие пространства
Роль избранных в установлении нового мира в эсхатологии
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Античная биография и автобиография
Вернуться к списку публикаций