2012-08-12 20:06:44
ГлавнаяЛитература — «Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени



«Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени


Динамично и интригующе начинается глава: «Я помню ярко, как они вошли: открылась дверь, распахнулись обе половинки, и они вступили в комнату. За ними внесли два стула, и они сели. ...Кто они? - подумала я: на несколько минут какая-то почтительность повисла в воздухе». Торжественность и почти величественность появления Д. Мережковского и З. Гиппиус, кого по праву можно назвать цветом общества, передается в данном примере с помощью периодов - «они вошли ...и они вступили ...и они сели...».

В определенное мнение Н. Берберовой о людях, вошедших в ткань «Курсива», непременно входит суждение об их отношениях с миром и временем. В этом закономерно проявляется субъективное начало автобиографии, когда автор обращает внимание в портретируемом человеке на то, что особенно его волнует.

В З. Гиппиус мемуаристка поняла «невозможность эволюции, ...окаменение, глухоту к динамике своего времени, непрерывный культ собственной молодости, которая становилась зенитом жизни, что и неестественно, и печально и говорит об омертвении человека».

В главу «Соль земли» входят также портреты И. Бунина, А. Ремизова, Зайцевых, Б. Поплавского, Ладинского, Смоленского, А. Бенуа, М. Добужинского, К. Сомова, А. Керенского, В. Набокова... Их портретам также присущи и соположение двух временных планов, и, главное, суждения Н. Берберовой об отношениях героев с веком и людьми.

Заметим, что портреты внутри главы не четко разграничены, но переходят друг в друга, и в этом мы видим сходство с приемом И. Одоевцевой, используемым ею в мемуарах «На берегах Невы» и «На берегах Сены».

Например, Н. Берберова пишет о том, что З. Гиппиус «превыше всего» любила властвовать над людьми. И. Бунин появляется сначала как один из оппонентов, с кем З. Гиппиус любила спорить, и затем, через сравнение с Мережковскими, И. Бунин становится главной фигурой, на которого направлено внимание Н. Берберовой.

Н. Берберовой нравилось в речи И. Бунина «что-то древнее, феодальное». И со слов самого И. Бунина, и по собственным ощущениям от общения и чтения его книг Н. Берберова знает, что ему «всегда хотелось быть с молодыми», что он «любил жизнь, любил весну», говорил, что «не может примириться с мыслью, что будут весны, а его не будет, что не все в жизни он испытал, не все запахи перенюхал». «Он был совершенно земным человеком», - убеждена Н. Берберова. Но, несмотря на это, И. Бунин не уловил, как считает Н. Берберова, суть времени, не понял свой век и, в частности, символизм. Он «чувствовал, что что-то здесь не так, не то и что он, может быть, остался за бортом чего-то, что важнее его книг», и тогда он «искал защиты в грубости». Как обобщает писательница свое мнение об И. Бунине, «грубость в словах, в поведении, грубость его интеллекта была отчасти прикрытием, камуфляжем»: «Он боялся мира и людей не менее остальных людей его поколения».

Классической можно назвать связку, с помощью которой портрет А. Ремизова сменяет портрет И. Бунина: «В гостиной Винаверов, в гостиной Цетлиных Мережковские и Бунин были главным украшением. Алексей Михайлович Ремизов же там не бывал». А. Ремизов как «статик», которого «можно исчерпать в один вечер (или в неделю, или в год)», противопоставляется Н. Берберовой «динамикам», которых «исчерпать невозможно, потому что внутри них все время что-то происходит: движется, работает, шевелится, исчезает и вновь появляется».

Портретам Кнута, Б. Поплавского, Ладинского, Смоленского Н. Берберова предпосылает общее слово - о том самом втором поколении, которых «тоже прикончил Сталин, только не в лагерях Колымы - иначе». Они «единственное в своем роде поколение обездоленных, надломленных, ...полуобразованных поэтов, схвативших кто что мог среди гражданской войны, голода, первых репрессий, бегства, поколением талантливых людей, не успевших прочитать нужных книг, продумать себя, организовать себя, людей, вышедших из катастрофы голыми, наверстывающих кто как мог все то, что было ими упущено, но не наверставших потерянных лет». - Развернутая цитата нам нужна для того, чтобы и согласиться с мемуаристкой, доверяя ее уму и проницательности, и возразить следующее: ведь сама Н. Берберова, принадлежа этому же поколению, с честью выдержала экзамен на прочность и доказала, как нам кажется, собственным примером, что общий знаменатель судьбы второго поколения - не приговор, но суровое испытание. К тому же Н. Берберова пишет, что на самом деле они не прошли незамеченными.

Под занавес главы Н. Берберова пишет о дорогих ее сердцу Ю. Олеше и В. Набокове. «Зависть» явилась для Н. Берберовой «крупнейшим событием в советской литературе», и Ю. Олеша получает ее самую высокую оценку: «Своеобразный, талантливый, а главное - живущий в своем времени писатель».

Проникновенные слова Н. Берберовой о В. Набокове убеждают в том, что не случайно его портрет завершает главу. Н. Берберова считает В. Набокова «огромным, зрелым, сложным современным писателем, ...огромным русским писателем», который, «как Феникс, родился из огня и пепла революции и изгнания». «Все мое поколение было оправдано», - говорит Н. Берберова, и причина этого в том, что В. Набоков, если говорить о философском значении его таланта, собственным примером показал, что мир открыт и един, что дву- и многоязычие становится неотъемлемым признаком интернационального мира: «Набоков - единственный из русских авторов (как в России, так и в эмиграции), принадлежащий всему западному миру (или - миру вообще), не России только. ...То, что выходит в свет лучшего, становится интернациональным».

Итак, как мы увидели, действительно в главе «Соль земли» предметом повествования являются Другие, и в этом можно усмотреть сходство с такой жанровой модификацией мемуаристики, как литературные портреты. Но от этого предостерегает В. Барахов: «В воспоминаниях можно найти немало ярких портретных этюдов... Однако эти «элементы» не мыслятся как нечто самостоятельное и автономное. Они вкраплены в воспоминаниях в виде отдельных штрихов и служат основной цели - передать то, чему свидетелем был автор».

Хотя движение мысли Н. Берберовой внутри главы направляется желанием запечатлеть образы современников, все же центр тяжести приходится на замысел мемуаристки рассказать свою историю. Вспомним слова Берберовой, цитируемые нами уже выше: «Здесь я буду говорить больше о себе, чем обо всех других, вместе взятых». К тому же сама Н. Берберова обозначила жанровую принадлежность «Курсива» в следующем высказывании: «В автобиографию вросли воспоминания о целой эпохе и людях, в ней живших».

Завершающая книгу глава «Не ожидая Годо» заглавием создает «диалогизирующий фон». Напоминая читателям о пьесе Беккета «Ожидая Годо», Н. Берберова полемизирует с идеей пассивного ожидания кого-то, кто придет и поможет справиться с трудностями. Активная жизненная позиция Н. Берберовой не принимает любого бездействия, как бы оно ни оправдывалось.

Центральное событие последней главы - это отъезд в США, с которым для Н. Берберовой начался новый этап жизни. «Самый важный, самый осмысленный и самый трудный сознательный выбор», который когда-либо делала Н. Берберова в жизни, явился следствием и вершиной «всей цепи пассивных следований за обстоятельствами и активных шагов, менявших ткань жизни».

«Огромную школу, где я научилась столь многому, я теперь оставляла, я переходила в новый, другой, неизвестный мир» без страха, но с любопытством и азартом. Как самый ценный багаж Берберова брала с собой в новый мир «сгущенное чувство быть, жить, познавать, переживать, помнить и меняться», которому она училась в Европе.

Таким образом, в картине мира Н. Берберовой «факт решения, факт выбора» уехать в Америку, сменить один мир на другой приобретает символическое звучание. Это признание и желание «свободы роста», это знак «умения жить сознательной жизнью», это проявление «радикальной мыслительной способности, неограниченной и свободной».

Недаром В. Пискунов называет «Курсив мой» «мемуарами воспитания», ведь налицо восходящая линия «узнавания себя и делания себя»: «Жизнь моя становилась все более и более не цепью вопросов, но цепью разрешения вопросов», «освобождения от путаницы в мыслях и импульсивности мнений, ...умением познавать, судить и выражать себя».

И здесь мы снова выходим к центральной теме «Курсива» - «мысли о собственном внутреннем мироустройстве так, чтобы, несмотря ни на что, обрести свободу в этом несвободном мире» - свободу интеллектуальную, духовную, представляющую собой «творческое самоосуществление, выявление всех своих индивидуальных возможностей».

В центре картины мира Н. Берберовой находится, таким образом, в соответствии с вышесказанным, динамичное Я мемуаристки, развивающее себя во времени. Мир Н. Берберова воспринимает не только как совокупность национальных государств, но, в первую очередь, как единое информационное пространство, подчиняющееся тенденциям глобализации и интернационализации.

В «Курсиве» Н. Берберова также почувствовала и воплотила еще одну тенденцию XX века, и это только еще одно доказательство того, насколько чутко Н. Берберова воспринимает ритмы времени. Но, прежде чем данную тенденцию назвать, определим основание для ее появления.

Необходимое условие личностного развития - это осознание исходного на данный момент состояния и формулирование задач и целей для роста. Н. Берберова очень верно писала в своем дневнике о предельном самораскрытии личности в XX веке: «В двадцатом веке люди раскрыли себя, как никогда до того не раскрывали». Результатом интроспекции стало то, что «мы говорим о себе то, о чем молчали наши отцы и деды, и мы лучше знаем себя (и их)». Дневник, кстати сказать, целиком вошел в отдельную главу - «Черная тетрадь».

На самораскрытие и самоопределение индивидуальности, по мысли М. Эпштейна, в первую очередь, направлено эссе - жанр, возникший еще в эпоху Ренессанса. Именно личность, поставленная с эпохи Возрождения в центр мироздания и преломляющая сквозь себя всю информацию о мире, явилась необходимым условием для возникновения эссе. В связи с небывалой активизацией и упрочением личностного начала в XX веке происходит, как считает М. Эпштейн, эссеизация не только всех литературных жанров, но и самого мышления, которое «синтезирует разнообразные формы культуры на основе самосознания личности».

Оправданным в связи с этим представляется отнесение автобиографии к «мемуарной эссеистике», с чем мы, в принципе, можем согласиться.

Конкретным проявлением эссеизации на уровне поэтики является постоянный для Н. Берберовой прием сплавления изобразительного компонента и оценки, рассуждения об общих закономерностях, выходящего за пределы события, явившегося поводом к размышлениям. «Все мое существование состоит в том, чтобы жить и думать о жизни». Все это подтверждает наличие в «Курсиве» эссем - «свободных сочетаний конкретного образа и обобщенной идеи, скрепленных через личность автора».

Таким образом, о «Курсиве» с полным правом можно сказать, что это автобиография, подвергнувшаяся влиянию эссеизации литературы и мышления.

В заключение разговора о Н. Берберовой уместно, наверно, привести слова Омри Ронена о Н. Берберовой: «Она считала себя - да и была - человеком XX века во всем. ...хороша в ней была вечная молодость, вечная любовь к новому в науке, в искусстве и жизни».


Кириллова Екатерина Леонидовна



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
Античная биография и автобиография
Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях B.C. Высоцкого
Вернуться к списку публикаций