2012-08-12 20:01:43
ГлавнаяЛитература — «Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография



«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография


Например, очерчивая образ З. Гиппиус, Н. Бердяев говорит: «Я считаю З.Н. очень замечательным человеком, но и очень мучительным. ...Я очень ценил ее поэзию. Но она не была поэтическим существом, была даже существом антипоэтическим, как и многие поэты той эпохи». Сравнение со «многими поэтами» и обобщение об «отсутствии поэтичности в атмосфере русского ренессанса, хотя это была эпоха расцвета поэзии», в произведении Бердяева не могут остаться отвлеченными идеями, так как призваны характеризовать самого Бердяева: «На меня всегда мучительно действовало отсутствие поэтичности... Я не очень любил поэтов, мне неприятна была их крайняя эгоистичность». К Зинаиде Гиппиус Н. Бердяев уже не возвращается.

Только вскользь Н. Бердяев упоминает имя Андрея Белого: «Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная и творческая, сам говорил про себя, что у него нет личности, нет «я». Иногда казалось, что он этим гордился». Имя поэта нужно Н. Бердяеву для иллюстрации своего тезиса о том, что «упадочные элементы русского ренессанса разлагали личность». И, снова обращаясь к себе, Н. Бердяев говорит, что давно различал «индивидуальность» и «личность» и наполнял эти два понятия различным смыслом: «Романтики имели яркую индивидуальность, но у них была слабо выраженная личность. В личности есть моральный, аксиологический момент, ...важно не только «как», но и «что»».

Подробнее говорит Н. Бердяев о Вячеславе Иванове. «Один из самых замечательных людей той, богатой талантами эпохи», «человек необыкновенной утонченности, универсальной культуры», «лучший русский эллинист», «поэт, ученый филолог, специалист по греческой религии, мыслитель, теолог и теософ, публицист, вмешивающийся в политику». Н. Бердяев не скупится перечислить все его заслуги. Он также дает психологический портрет В. Иванова («дар дружбы у него был связан с деспотизмом, с жаждой обладания душами...»), который служит поводом вновь вернуться к своей личности: «Он представлял тип, противоположный мне». И это еще одно подтверждение тому, о чем Н. Бердяев заявил в предисловии к «Самопознанию»: «Книга эта откровенно и сознательно эгоцентрическая».

Религиозная среда культурного ренессанса представлена в «Самопознании» более широко, что и понятно, так как этот мир по настроениям был ближе философу Н. Бердяеву.

Передавая идеи, витавшие в воздухе салона Мережковских, Н. Бердяев с каждой спорит, высказывая свое мнение на ту или иную проблему. Например, «Мережковские всегда претендовали говорить от некоего «мы» и хотели вовлечь в это «мы» людей, которые с ними близко соприкасались». На это Н. Бердяев отвечает, что «по характеру своему я совсем не подходил к такого рода «мы»» и «мой изначальный и обостренный персонализм ...должен был привести к столкновению».

Говоря, что в атмосфере салона Мережковских «было что-то сверхличное, разлитое в воздухе, какая-то нездоровая магия», Н. Бердяев в свою очередь высказывается о себе: «Я всегда был человеком очень неблагоприятным для заражения какой-либо магической атмосферой. ...Я бесконечно люблю свободу, которой противоположна всякая магическая атмосфера».

Тепло и подробно говорит Н. Бердяев о Василии Розанове: «Один из самых необыкновенных, самых оригинальных людей, каких мне приходилось в жизни встречать. ...В нем были типические русские черты, и вместе с тем он был ни на кого не похож». Встреча с ним - «одна из самых значительных встреч моих в петербургской атмосфере». Но, как бы ни восхищался В. Розановым Н. Бердяев, портрет Розанова - это спор идей двух философов, чьи миросозерцания принадлежали к противоположным типам. «В остром столкновении Розанова с христианством я был на стороне христианства, потому что это значило для меня быть на стороне личности против рода, свободы духа против объективированной магии плоти, в которой тонет образ человека».

С целью дать более полную характеристику петербургской атмосферы говорит Н. Бердяев о П. Флоренском как «одной из самых интересных фигур интеллектуальной России того времени, обращенных к православию», «универсальном человеке, талантливом математике, физике, филологе, оккультисте, поэте, богослове, философе». Закономерно, что существовавшее между философами изначальное взаимное отталкивание и несхожесть до враждебности (в психологическом, этическом, идейном плане) ярко характеризуют не только облик П. Флоренского, но и прежде всего Н. Бердяева. То, что Н. Бердяев вычленяет в картине мира П. Флоренского, в первую очередь актуально, конечно, для самого Н. Бердяева. Так, опять мы встречаем тему свободы воли, неприятие магизма и стихийности как «парализующих энергию» человека. «От Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую религиозную философию. В Флоренском меня поражало моральное равнодушие, замена этических оценок эстетическими» и т.д.

Образы художников слова, философов, политиков, безусловно, интересны и ярки. Н. Бердяев запечатлел современников, так сказать, сущностно, то есть, не размениваясь на художественные детали, он дал итоговое свое впечатление, составленное на основе идейных споров, межличностного взаимодействия и т.п.

Портреты настолько ярки, что, например, Я. Кротов, автор статьи о «Самопознании» в третьем томе Литературной энциклопедии, общую характеристику произведения сводит лишь к тому, что «Самопознание» «насыщено фактическим материалом о писателях и философах, с которыми встречался Бердяев» (Литературная энциклопедия, 1999, с. 149). Сделав отступление на то, чтобы перечислить издания «Самопознания» в России и за рубежом в переводах, Я. Кротов сразу пишет, что «даны портреты Л. Шестова, П. Флоренского, В. Розанова, Вяч. Иванова, А. Белого, также Толстого, Достоевского, Ницше и Вл. Соловьева» (там же).

Нам кажется, что Я. Кротов неверно расставил акценты, выделив малочисленные, но, не спорим, интересные описательные фрагменты о современниках Н. Бердяева как доминирующие.

В тексте произведения есть слова, прямо подтверждающие нашу мысль: «Память о событиях и людях чередуется с размышлением, и размышления занимают больше места». Там, где Н. Бердяев чувствует, что его рассказ может перерасти в хронику общественной жизни, он обрывает себя: «В мою задачу совсем не входит писать воспоминания», или далее: «Я не задаюсь целью писать воспоминания», так как еще в предисловии к «Самопознанию» Н. Бердяев определил, что его интересует «не столько характеристика среды, сколько характеристика моих реакций на среду».

Таким образом, всякая «атмосфера» (любимое и точное слово Н. Бердяева) - литературная, религиозная, революционная, сектантская и другие - передается Н. Бердяевым не с целью описания самой по себе, но как повод для размышления, для обращения к себе. Поэтому любой факт истории или событие «внешней» биографии на страницах «Самопознания» имеет свое отражение в душе философа.

На примере пятой и шестой глав хорошо видно, как после обрисовки идей и настроений того или иного круга, последовательно сменяющих друг друга в хронологическом порядке, - социалистического, марксистского, литературного, мистически-оккультного, традиционного православного, религиозно-философского - Н. Бердяев приходит к выводу, что увлечение, расположение сменялось отчуждением, установлением границ приемлемости, но непременно обогащало его натуру.

Так, «революционный период ...очень способствовал моральному оформлению моей личности и породил во мне ...особенное отношение к возможным испытаниям в будущем».

Чтобы понять, что марксизм, несмотря на влечение к нему, не является темой и делом жизни, Н. Бердяеву нужно было погрузиться в марксизм и затем сказать: «...в него я никогда вместиться не мог». Тем не менее, особенное отношение к нему Н. Бердяев сохранил на всю жизнь: «У меня вытеснялась, но никогда не исчезала вполне толстовская и марксистская закваска. На всю жизнь у меня осталась особенная чувствительность к марксизму. Это осталось и доныне. Я марксизм хорошо знаю, потому что знаю его не только внешне, но и внутренно».

Несмотря на довольно суровую оценку поэтического, культурного Ренессанса, литературный мир, по признанию Н. Бердяева, много способствовал развитию и обогащению его натуры: «И все-таки я много нового для себя воспринял в петербургской атмосфере, мне открылись новые стороны жизни. Очень усложнилась для меня постановка проблем, очень обогатился я в отношении к литературе и искусству. Много интересных людей я узнал».

Но метафизический смысл петербургского периода Н. Бердяев определил так: «От петербургских течений того времени я получал толчки для происходящего во мне религиозного процесса». Но и московские религиозно-философские, и православные круги не стали для Бердяева «домом» — сквозь них он также «проходил странником».

Более развернутым высказыванием, содержащим концептуальное значение, является следующее: «Вспоминая свою жизнь, я могу сказать, что ни одна атмосфера, иногда пронизанная сильными токами, меня не захватывала до глубины. ...Ни оккультная атмосфера моей ранней юности, ни тоталитарная революционность социал-демократов, ни атмосфера нового религиозного сознания Мережковских, ни гностическое сектантство антропософов, ни разлитая повсюду дионисическая стихия, ни магическое православие П. Флоренского, ни могущественная магия разыгравшейся революционной стихии большевизма не могли мной овладеть и принудить отречься от свободы духа и от личной совести. И вместе с тем я был в общении со всеми этими движениями и исканиями и, как мне казалось, внутренно узнал их. ...Мне хотелось проникнуть в духовные течения эпохи, постигнуть их смысл, но я не отдавался им».

Образ автора ярко характеризует мотив путешествия, или странничества, с которым связано узнавание разных ипостасей жизни, одной «атмосферы» за другой. Говорить о наличии этого мотива нам кажется верным еще и потому, что изначально Н. Бердяев заявляет о своей невключенности до конца в мировую жизнь. «Я всегда был лишь прохожим».

Другими словами, фундамент бердяевской Я-концепции — это восприятие земного, действительного, человеческого мира «чуждой», «Уродливой обыденностью», а область «духа», «смысла» и «вечности» — близкой и родной стихией.

Бердяев прямо говорит, что «по-настоящему я жил в другом плане», что изначально у него присутствует «напряженная устремленность к трансцендентному, к переходу за грани этого мира» и что «обратной стороной этой направленности является сознание неподлинности, неокончательности, падшести этого эмпирического мира», который, тем не менее, исследовать интересно и полезно для собственного развития.

Подтверждает нашу мысль о позиции Бердяева-странника также то, как часто он использует слово «мир» (или «атмосфера», или «среда»), подчеркивая тем самым свою отстраненность и положение наблюдателя- исследователя. Особенно наглядно пристрастие Н. Бердяева к слову «мир» мы наблюдаем в названиях глав: «Я и мировая среда», «Мир аристократический», «Мир философского познания», «Мир революционный», «Мир творчества», «Мир коммунистический», «Россия и мир Запада», «Мир эсхатологии»...

Выделим в этом общем перечне объективно существующие миры - аристократический, революционный, русский культурный ренессанс, коммунистический, мир Запада... Данная последовательность обусловлена временем прохождения через конкретную среду автогероя, то есть хронотопом дороги, по М. Бахтину.

Я. Кротов тоже выделяет в «Самопознании» тему путешествия- прохождения-узнавания миров в поисках истины. Исследователь предлагает своеобразную и интересную концепцию, представленную им в третьем томе Литературной энциклопедии, посвященной книгам русского зарубежья.

Я. Кротов сопоставляет «Самопознание» с романами путешествий по общей идее «путешествия из одного мира в другой» (Литературная энциклопедия, 1999, с. 149). Литературовед усматривает в «Самопознании» продолжение традиции «Одиссеи», «Божественной комедии», Свифта, протопопа Аввакума, но более всего Свифта: «Бердяев сознательно или невольно описал свою жизнь как путешествие из одного мира в другой, подобно «Путешествиям Гулливера»» (Литературная энциклопедия, 1999, с. 149).



← предыдущая страница    следующая страница →
1234




Интересное:


Значение истории Горшкова в сюжетно-смысловой структуре романа «Бедные люди»
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Вернуться к списку публикаций