2012-08-11 17:23:23
ГлавнаяЛитература — Ф.М. Достоевский и утопический социализм



Ф.М. Достоевский и утопический социализм


Целое поколение писателей середины XIX века в своем художественном творчестве непременно сталкивалось с проблемами социальной несправедливости и, как правило, в обличении существующего порядка вещей и поиске путей преобразования общества смыкалось с теоретиками социализма. Именно так оценивал современную действительность и перспективы общественного развития Д.В. Григорович. Л.М. Лотман отмечает, что в тех его повестях, где речь идет о правах женщины, отчетливо слышится воздействие идеологии Жорж Санд. Через увлечение теориями Жорж Санд и Пьера Леру (что, в общем-то, одно и то же) прошел и Ап. Григорьев. Он ещё до сближения с петрашевцами был знаком с идеями утопических социалистов, о чем свидетельствуют его раннее (1843-1845гг.) поэтическое творчество. Так, в стихотворении «Комета», созданном в 1843 году, по наблюдению Б.О. Костелянца, уже содержатся идеи Фурье. При этом важно отметить, что отношение Григорьева к доктринам теоретических социалистов было очень сложным. С одной стороны, в его творчестве заметную роль играет социально-обличительная тенденция, восходящая к французским утопистам. В таком стиле выдержано стихотворение «Город», в котором поэт с гневом обрушивается на противоречия и социальные контрасты жизни: «И пусть горят светло огни его палат, / Пусть слышны в них веселья звуки, - / Обман, один обман! Они не заглушат / Безумно страшных стонов муки!». В восприятии большого города, который, по определению поэта, «гигант, больной гниеньем и развратом», Ап. Григорьев смыкается с утопическими социалистами и, прежде всего, с Фурье. И французские утописты, и русские петрашевцы были решительными противниками больших городов, по их мнению, воплощавших хаос. Социальная острота свойственна и другим стихотворениям поэта, таким, например, как «Нет, не рожден я биться лбом», «Когда колокола торжественно звучат...». В них отчетливо звучат идеи утопического социализма, хотя социализм Ап. Григорьева явление, безусловно, сложное. В драме 1845 года «Два эгоизма» ставится под сомнение ценность и необходимость идеалов русских фурьеристов, а сам Петрашевский выведен в окарикатуренном образе Петушевского. Очевидно, разделяя с фурьеристами критику современной действительности, молодой писатель не принимал их принципов и методов переустройства общества. Б.Ф. Егоров отмечает, что Ап. Григорьев был «сложным промежуточным звеном между радикальными и консервативными утопистами». При этом несомненным остается факт (и на него указывают все исследователи) увлечения Григорьева христианским социализмом Жорж Санд.

М.Е. Салтыков-Щедрин, вспоминая эпоху своей юности, тоже отметил влияние идей французской писательницы: «Из Франции Сен-Симона, Кабэ, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж-Занд лилась в нас вера в человечество; оттуда воссияла нам уверенность, что золотой век не позади, а впереди нас».

На призывы Жорж Санд изменить отношение к художественному творчеству (вспомним предисловие к роману Сенанкура) живо отозвались и русские фурьеристы. М.В. Буташевич-Петрашевский вслед за Ж. Санд так обозначил задачи современной литературы: «Любимым миром для воображения поэта должен стать внутренний мир человека; не факты должны вдохновлять его, а их источник». Созвучно этим рассуждениям, ещё в августе 1839 года, восемнадцатилетний Достоевский писал брату: «Человек есть тайна, её надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком». В таком подходе к действительности сказывается, конечно, влияние романтической традиции, дань которой отдал будущий писатель. Но здесь в то же время заложены и основы концепции утопического социализма (во всяком случае, в жорж-сандовской его интерпретации).

О популярных идеях утопического социализма к сороковым годам XIX века было известно каждому интересующемуся этими доктринами. В 1842 году, в журнале «Библиотека для чтения» Сенковский (Барон Брамбеус), отзываясь на сочинение В.В. Строева «Париж в 1838 и 1839 годах», иронично замечал: «Нам ли хочет г-н Строев толковать, что такое Париж в 1839 году, нам ли, которые, сидя здесь, живем в Париже, думаем в Париже, чувствуем и разоряемся в Париже... Да мы знаем Париж лучше, нежели сами парижане». При этом известно, что судьбы Франции интересовали весь мир исключительно в отношении идеологических поисков, осуществлявшихся сторонниками и продолжателями Фурье, Сен-Симона, Леру. П.В. Анненков, вспоминая свое возвращение в Россию, тоже отмечает, что в Петербурге «далеко не покончил все расчеты с Парижем, а, напротив, встретил дома отражение многих сторон тогдашней интеллектуальной его жизни». Идеи утопических социалистов (помимо воздействия Жорж Санд) отозвались и в творчестве Герцена. Его прозу характеризуют напряженные размышления о значении и сущности утопического социализма. Находясь под обаянием заманчиво-прекрасных надежд Сен-Симона, писатель сочувственно относился к этической стороне утопических учений: «Доселе с народом можно говорить только через священное писание и, надобно заметить, социальная сторона христианства всего менее развита; евангелие должно взойти в жизнь, оно должно дать ту индивидуальность, которая готова на братство». В то же время Герцен, ощущая абстрактность и во многом нежизнеспособность утопических теорий, критически оценивал программу французских социалистов. В большей степени его не устраивала узость, «убийственная прозаичность» конкретных задач теоретиков социализма. «Фаланстер — не что иное, как русская община и рабочая казарма, военное поселение на гражданский лад, полк фабричных, - писал Герцен в эпилоге книги «О развитии революционных идей в России». - Замечено, что у оппозиции, которая открыто борется с правительством, всегда есть что-то от его характера, но в обратном смысле. И я уверен, что существует известное основание для страха, который начинает испытывать русское правительство перед коммунизмом: коммунизм — это русское самодержавие наоборот».

С не меньшей тревогой следил за развитием социалистических идей в России В.Ф. Одоевский. Последовательным и убежденным сторонником фурьеризма он не был, но в 40-50-х годах, очевидно, повинуясь голосу эпохи, обращает внимание на проблемы экономического и социального порядка, изучает социалистов-утопистов. Осознавая нежизнеспособность утопических теорий, писатель не поддается их «райско-розовому» очарованию. В одной из своих заметок по поводу фурьеристов он пишет следующее: «Я бы их отправил в Богадельню Преображенского раскольничьего кладбища, пусть бы на практике отведали коммунизма». И все же, несмотря на несогласие с теориями социалистов и грубовато-резкий тон в их оценке, Одоевский до известной степени сочувствовал утопистам, объединяясь с ними в решении некоторых вопросов. Как и Достоевского, его привлекала христианская составляющая утопических теорий, наивная, но человеколюбивая мечта спасти мир всеобщей идеей благодеяния. «В наше время, которое бранят <...> и индустриализмом, и денежным аристократизмом, и социализмом, и коммунизмом, и материализмом, - словом, всеми возможными измами, - писал Одоевский, - нельзя однако ж не заметить утверждающегося ощущения, рациональные выводы нашего времени доводят, в конце концов, к следующей, очень простой мысли, а именно: что всякий человек должен помогать другому и друг другу тяготы носить». В этом замечании писателя содержится, по сути, прямая проповедь апостольской заповеди: «Друг друга тяготы носите и так исполните закон Христов». В.Ф. Одоевский не был теоретиком и апологетом утопического социализма, но христианский аспект учения Фурье и Сен-Симона, безусловно, привлекал его внимание. Более того, он не только рассуждал по поводу будущей гармонии, основанной на взаимной любви и благодеянии, но сам участвовал в спасительном деле благотворительности. Он организовал в столице Общество посещения бедных просителей, просуществовавшее с 1846 по 1855 год и закрытое правительством из опасений пропаганды крамольных социальных идей. Заметим, что утопическая мечта благодеянием спасти дисгармоничное общество и униженного человека свойственна была целому поколению середины девятнадцатого столетия, воспитанному на идеях фурьеризма и сенсимонизма. И французские, и русские писатели и мыслители неизбежно сталкивались с суровыми реалиями «проклятой» действительности и в поисках путей преодоления социальных противоречий очень часто останавливались на идее благодеяния, тем более, что идея эта в полной мере воплощала высокую христианскую этику, и, следовательно, не могла отступать от законов вечной справедливости. Ж. Санд, Барбье, Э. Сю, Бутков, Некрасов (в его незаконченном романе «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»), Плещеев, Петрашевский и многие другие в надежде искоренить социальное зло прошли через этап увлечения благотворительностью. Вполне закономерно потому и обращение молодого Достоевского в «Бедных людях» к этой ставшей популярной теме. Но, в отличие от большинства своих современников, Достоевский, оценивая перспективы и возможности такого пути, усмотрел глубочайшие заблуждения и просчеты сторонников этой идеи.

Разобраться в сложных социальных вопросах, замешанных к тому же на христианской этике, юному Достоевскому было, конечно, не просто. Но кроме книг, которых прочитано им было великое множество и откуда он черпал всевозможные идеи, был у него старший друг и наставник, которому в становлении мировоззрения Достоевского, по-видимому, и принадлежала роль учителя. Другом этим был Иван Николаевич Шидловский - поэт- романтик, личность исключительной глубины, беспокойного духа, бурных страстей. Дружба не была продолжительной: знакомство братьев Достоевских с Шидловским состоялось в 1837 году, а в январе 1840 года Иван Николаевич покинул Петербург. Тем не менее, влияние этого человека на юную, неокрепшую душу будущего писателя было велико. В 70-х годах своему биографу Достоевский говорил: «Непременно упомяните в вашей статье о Шидловском, нужды нет, что его никто не знает, и что он не оставил после себя литературного имени, ради Бога, голубчик, упомяните, это был большой для меня человек, и стоит он того, чтобы имя его не пропало». Более тридцати лет минуло с тех пор, как расстались друзья, окончательно оформились и приобрели зрелый вид ценностные представления писателя, но в его памяти сохранился образ этого удивительного человека, и, конечно, не случайно. Значит, роль Шидловского значительней, чем может показаться на первый взгляд. Сохранилось довольно мало сведений об этом раннем товарище Достоевского. Известно, что он получил хорошее образование (окончил Харьковский университет), затем состоял на службе в Министерстве финансов, но, прослужив недолго, вышел в отставку и уехал из Петербурга в имение к матери. Дома он занимался подготовкой Истории Русской Церкви, но, очевидно, ученая деятельность не могла удовлетворить все запросы его богатой натуры, поэтому, почувствовав неудовлетворенность своей жизнью, он принимает решение поступить в Валуйский монастырь послушником. Но и там не находит успокоения его мятущаяся душа. И вот новый виток событий его богатой на приключения судьбы: встретившись в паломническом путешествии со старцем, Иван Николаевич по его совету покидает монастырь и возвращается домой, где и живет до самой своей смерти, не снимая одежды инока-послушника. Все жизненные странствия и поиски Шидловского сопровождались страстным стремлением обрести ускользающую истину. По воспоминаниям Л.В. Шидловской, на окружающих он «производил впечатление человека необыкновенного», потому окружающие легко попадали под его влияние. Достоевскому было восемнадцать, когда в его жизни появился талантливый и беспокойный Шидловский и увлек его своими неотразимо прекрасными идеалами о высоком предназначении человека. Романтический культ внутренней жизни, который горячо исповедовал Шидловский, оказался близок и юному Достоевскому. Он с легкостью подхватил представления своего друга о самоценности и значительности каждой личности. Сближала товарищей также страстная любовь к литературе и искусству. Эта дружба, по замечанию М.П. Алексеева, надолго определила «книжные увлечения Достоевского и все уклоны его юношеского романтизма». С восторгом делится Ф.М. Достоевский с братом своими впечатлениями о Шиллере: «Я вызубрил Шиллера, говорил им, бредил им; и я думаю, что ничего более кстати не сделала судьба в моей жизни, как дала мне узнать великого поэта в такую эпоху моей жизни; никогда бы я не мог узнать его так, как тогда. Читая с ним Шиллера, я поверял над ним и благородного, пламенного Дон Карлоса, и маркиза Позу, и Мортимера. Эта дружба так много принесла мне и горя и наслажденья! Теперь я вечно буду молчать об этом; имя же Шиллера стало мне родным, каким-то волшебным звуком...». В атмосфере сильнейшего увлечения романтической литературой крепла дружба двух восторженных молодых людей. Заметное воздействие оказывала на молодого Достоевского и лирика самого И.Н. Шидловского: «Ах, скоро перечитаю я новые стихотворения Ивана Николаевича. Сколько поэзии! Сколько гениальных идей!»; О ежели бы ты знал те стихотворенья, которые написал он прошлою весною». До нас дошло мало стихотворных опытов Шидловского, но и то, что сохранилось, позволяет сделать выводы относительно характера и специфики его поэтического творчества. Лирика И.Н. Шидловского несет на себе основные характерологические черты романтизма с его тяготением к изображению вулканических страстей, обостренных чувств, стирающих границы времени и расстояния: «Ни расстояние, ни время / Все разделяя, все губя / Моей любви святое бремя / Отвлечь не властно от тебя». Лирический герой в стихотворениях поэта в соответствии с канонами романтического мироощущения утверждает себя как личность над окружающей пошлой действительностью: «Ах, когда б на крыльях волн / Мне из жизненной юдоли / В небеса откочевать, / В туче место отобрать, / Там вселиться и порою / Прихотливою рукою / Громы чуткие будить / Или с Богом говорить...». И тем не менее в этом стихотворении наряду с горделивым обособлением себя от презренного мира герой не уходит в глубины мрачного безверия и пессимизма, а тянется к свету, к истине, к Творцу. Религиозный план играет здесь заметную роль, и это вполне объяснимо. Автор стихотворений всю свою сознательную жизнь очень остро ощущал потребность лучшего, высшего бытия, организованного по законам добра и правды. Поиск верного пути, связанный с христианскими убеждениями, составлял главную философско-мировоззренческую задачу Шидловского. В стихотворении, датированном 1842-м годом, предельно остро поставлена проблема религиозного осмысления действительности и человеческого существования: «...Пусть буря страшная извне / Грозит бедой опустошенья / В числе других людей и мне: / В моей душевной глубине / Довольно якорей спасенья. / Я непременно устою в переворотах всякой бури; / Бог, кормчий мой, стрежет ладью; / Звезду вожатую мою / Он теплит ясно так в лазури. / Он не к себе ль ведет меня, / Отец, всемощный покровитель?». Поэтическая мысль Шидловского далека здесь от эгоистического самоутверждения романтизма; лирический герой стихотворения в странствии земном полагается только на Бога, исключая всякие собственные попытки вмешаться в течение жизни. Он ощущает присутствие Творца в судьбе каждого человека, и только надежда на Спасителя удерживает мятущуюся душу романтика от погружения в бездну страха перед роковой неизбежностью происходящих событий. Христианскими убеждениями поэта преодолевается байроновский «безнадежный эгоизм». Это стихотворение в понимании нравственно-философских позиций И.Н. Шидловского имеет принципиальное значение, в нем, по сути, вскрывается идеологическая доминанта мировоззрения поэта. Цитированные выше строки - прекрасный образец «сосредоточенной религиозной философии, облеченной в подвижные формы боевого романтизма». Ни социальные, ни общественно-политические проблемы бытия И.Н. Шидловского не интересуют. Человек как самоценное явление со всеми его внутренними противоречиями и загадками, человек в его отношении к Богу - вот предмет напряженных размышлений поэта. Впечатлительный Достоевский ловит каждое слово своего старшего товарища, а брату в письме признается: «... я был в каком-то восторженном состоянии. Знакомство с Шидловским подарило меня столькими часами лучшей жизни». Достоевского, без сомнения, увлекала страстная поэзия Шидловского, но все же, как утверждает М.П. Алексеев, в большей степени он любил в нем не поэта, а «человека и друга». «Взглянуть на него: это мученик! Он иссох; щеки впали; влажные глаза его были сухи и пламенны; духовная красота его возвысилась с упадком физической. Он страдал! тяжко страдал!», - в этой характеристике слышится безграничное восхищение, причем акцент делается преимущественно на духовном содержании личности Шидловского. Именно в этом отношении Иван Николаевич был для своего юного товарища примером и, в общем-то, недосягаемым идеалом. Будущего писателя магнетически притягивала одухотворенная красота старшего друга, его нравственные страдания, в горниле которых закалился его характер и четко обозначился мученический ореол. В этот период И.Н. Шидловский в глазах Достоевского праведник, поэтому так прочно усвоил он главные мировоззренческие позиции товарища. В духе религиозно-философских исканий Шидловского он замечает в письме от 16 августа 1839 года: «Душа моя недоступна прежним бурным порывам. Все в ней тихо, как в сердце человека, затаившего глубокую тайну; учиться, «что значит человек и жизнь», - в этом довольно успеваю я; <...> Человек есть тайна. Её надо разгадать...». Иван Николаевич Шидловский пробудил в своем юном друге стремление заглянуть в глубины человеческой души, и, начиная с «Бедных людей», этот подход к литературному творчеству станет для Достоевского главным критерием художественности. Конечно, в творчестве писателя (особенно в «Бедных людях») отчетливо заявит себя социальная тема, но, благодаря влиянию Шидловского, она приобретет полемическую направленность. Уроки, преподнесенные старшим другом, Достоевский запомнил на всю жизнь. Отсюда, из ранней юности, он вынес стойкое убеждение, что гармония покупается страданием, что земное благополучие не составляет главную ценность человеческого существования. И даже в пору его увлечения утопическим социализмом, в 1847 году, он выскажется словами религиозного романтика: «Подлецы они с их водевильным земным счастьем. Подлецы они». Христианские ценности, с меркой которых подходил к жизни И.Н. Шидловский, стали органичны и для молодого Достоевского. Именно эти высокие православно-христианские идеалы отстранили в сознании писателя концепцию утопического социализма.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


«Живые лица» З. Гиппиус: портреты-встречи
Античная биография и автобиография
Символика самолета, птицы и полета у В.С. Высоцкого в разработке проблемы свободы
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Вопрошающая стихия диалога в романе Л.Н. Толстого «Война и мир»
Вернуться к списку публикаций