2012-08-11 17:23:23
ГлавнаяЛитература — Ф.М. Достоевский и утопический социализм



Ф.М. Достоевский и утопический социализм


Примечательно, что в свидетельствах Яновского подчеркивается только сам факт участия Достоевского в кружке социалистов, обусловленный лишь интересом и возможностью «полиберальничать». Истинным последователем утопических социалистов, по мнению Яновского, писателя было назвать нельзя. Более того, идейного вдохновителя «пятниц» — Петрашевского Достоевский « называл <...> агитатором и интриганом», — вспоминает современник.

Чуждость молодого Достоевского идеям радикального социального переустройства общества отмечает и А.П. Милюков. «Все мы изучали этих социалистов, но далеко не все верили в возможность практического осуществления их планов. В числе последних был Ф.М. Достоевский. Он читал социальных писателей, но относился к ним критически. Соглашаясь, что в основе их учений была цель благородная, он, однако ж, считал их только честными фантазерами. В особенности настаивал он на том, что все эти теории для нас не имеют значения, что мы должны искать источников для развития русского общества не в учениях западных социалистов, а в жизни и вековом историческом строе нашего народа <...> Он говорил, что жизнь в икарийской коммуне или фаланстере (Фурье) представляются ему ужаснее и противнее всякой каторги. Конечно, наши упорные проповедники социализма не соглашались с ним».

Воспоминания С.Д. Яновского и А.П. Милюкова, часто считающиеся ошибочными и недостоверными, перекликаются с показаниями самого Достоевского на следствии. «Что касается до социального направления, - писал Достоевский в следственную комиссию,- то я никогда и не был социалистом, хотя и любил читать и изучать социальные вопросы. Во- первых, социализм есть та же политическая экономия, но в другой форме, а политико-экономические вопросы я люблю изучать. К тому же я страстно люблю исторические науки. Вот почему я с большим любопытством следил за переворотами западными. Вся эта ужасная драма сильно занимала меня, во-первых, как драма, во-вторых, как важный факт, по крайней мере могущий возбудить любопытство. В-третьих, как история, в-четвертых, во имя человеколюбия, ибо настоящее положение Запада крайне бедственно. Я говорил иногда о политических вопросах, но - редко вслух, почти никогда. Я допускал историческую необходимость настоящего переворота на Западе, но - только в ожидании лучшего.

Социализм предлагает тысячи мер к устройству общественному, и так как все эти книги писаны умно, горячо и нередко с неподдельной любовью к человечеству, то я с любопытством читал их. Но именно оттого, что я не принадлежу ни к какой социальной системе, а изучал социализм вообще, во всех системах его, именно потому я (хотя мои познания далеко не окончательные) вижу ошибки каждой социальной системы. Я уверен, что применение хотя которой-нибудь из них поведет за собой неминуемую гибель. Я уже не говорю у нас, но даже во Франции. Это мнение было не раз выражаемо мною. Наконец, вот вывод, на котором я остановился. Социализм - это наука в брожении, это хаос, это алхимия прежде химии, астрология прежде астрономии; хотя, мне кажется, из теперешнего хаоса выработается впоследствии что-нибудь стройное, благоразумное и благодетельное для общественной пользы точно так же, как из алхимии выработалась химия, а из астрологии - астрономия».

В этих словах Достоевского - как бы резюме запутанного дела. Здесь писатель касается и огромного интереса к социальным наукам, и указывает на причины, вызвавшие увлечение утопическими системами, и, главное, признает ошибочность и ненаучность доктрин теоретического социализма. В предварительном показании писатель отмечает историческую необходимость и даже полезность социализма, «ибо социализм, в свою очередь, сделал много научной пользы критической разработкой и статистическим отделом своим». Подчеркивает Достоевский и лучшие стороны учения утопистов: «Фурьеризм - система мирная; она очаровывает душу своею изящностью, обольщает сердце тою любовью к человечеству, которая воодушевляла Фурье, когда он создавал свою систему, и удивляет ум своею стройностью. Привлекает к себе она не желчными нападками, а воодушевляя любовью к человечеству. В системе этой нет ненавистей. Реформы политической фурьеризм не полагает; его реформа - экономическая. Она не посягает ни на правительство, ни на собственность <...> Наконец, эта система кабинетная и никогда не будет популярною».

Однако в то же время молодой Достоевский признает, что «...эта система вредна, во-первых, уже по одному тому, что она система. Во-вторых, как ни изящна она, она все же утопия, самая несбыточная». Но вред от фурьеризма - «более комический, чем приводящий в ужас», потому что «нет системы социальной, до такой степени непопулярной, освистанной, как система Фурье на Западе. Она уже давно померла, и предводители ее сами не замечают, что они только живые мертвецы и больше ничего».

Полную невозможность распространения фурьеризма в России утверждает писатель в предварительном показании: «Что же касается до нас, до России, до Петербурга, то здесь стоит сделать двадцать шагов по улице, чтоб убедиться, что фурьеризм на нашей почве может только существовать или в неразрезанных листах книга, или в мягкой, незлобивой, мечтательной душе, но не иначе как в форме идиллии или подобно поэме в двадцати четырех песнях в стихах».

Причины, по которым социальные системы не могут привиться в России, Достоевский излагает дальше: «... Фурьеризм, вместе с тем и всякая западная система, так неудобны для нашей почвы, так не по обстоятельствам нашим, так не в характере нации - а с другой стороны, до того порождения Запада, до того продукт тамошнего, западного положения вещей, среди которых разрешается во что бы то ни стало пролетарский вопрос, что фурьеризм с своею настойчивою необходимостью в настоящее время, у нас <...> был бы уморительно смешон. Деятельность фурьериста была бы самая ненужная, следственно самая комическая». А «комическая» деятельность, по Достоевскому, - «это не нужная никому деятельность».

Свои мысли относительно увлеченности утопическим социализмом писатель выразил здесь предельно ясно, непригодность социалистических утопий казалась ему особенно очевидной по отношению к России, потому что у нее - свой исторический уклад, своя вера, свое сознание. Вспомним, что и некоторые петрашевцы ничуть не заблуждались начет социализма Достоевского (например, А.П. Милюков, видевший увлеченность писателя утопическим социализмом в том же свете, что и он сам). Как сообщал агент Антонелли, Петрашевский также упрекал братьев Достоевских «в манере писания, которая не ведет ни к какому развитию идей в публике».

Таким образом, признания Достоевского на следствии совпадают с воспоминаниями некоторых его современников. Показания Достоевского по делу петрашевцев, конечно, можно взять под подозрение, как, впрочем, и воспоминания современников С.Д. Яновского и А.П. Милюкова признать ошибочными. Можно также безоговорочно принять прочно сложившуюся в умах целого поколения исследователей формулу, что на каторгу Достоевский попал убежденным социалистом, даже революционером. Но в этом случае необходимо отказаться от фактов, лежащих, так сказать, на поверхности и усомниться в том, что Достоевский был человек искренний, нелицемерный и честный.

Еще одну группу документов, вскрывающих отношение Достоевского к утопическому социализму, составляют материалы «Дневника писателя». Конечно, сказанное здесь содержит поправки с учетом изменений в мировоззрении писателя. И все же общие положения между показаниями следствия, воспоминаниями современников и «Дневником писателя» имеются.

В публицистике 70-х гг. Достоевский вновь обращается к идее социального равенства и предлагает свою оценку основных постулатов учения. Прежде всего, писатель акцентирует внимание на нехристианской, а, следовательно, ложногуманистической основе социализма. Критикуя абстрактный характер европейского человеколюбия, Достоевский замечает: «Но зато мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново - то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено. Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатов. Это аксиома. Европа, по крайней мере в высших представителях своей мысли, отвергает Христа, мы же, как известно, обязаны подражать Европе». В этих словах выражено убеждение, что любая, даже самая высокая социальная идея будет искажена, если получит воплощение в отрыве от христианских заповедей.

Главному постулату социалистов, согласно которому всё зло мира происходит от дурного общественного устройства, Достоевский противопоставляет Христианское учение о «среде» и утверждает, что, «сделавшись сами лучшими, мы и среду исправим и сделаем лучшею». А иначе, предупреждает писатель, «мало-помалу придем к заключению, что <...> во всем «среда виновата». Дойдем до того, <...> что преступление сочтем даже долгом, благородным протестом против «среды».

Писатель указывает на главное заблуждение социалистов, утверждающих полную зависимость человека от среды. Отстаивая право личности на самостоятельность, Достоевский пишет: «Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит его до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить». Победить же несправедливый социальный механизм можно только путем «беспрерывного покаяния и самосовершенствования». «Энергия, труд и борьба - вот чем перерабатывается среда. Лишь трудом и борьбой достигается самобытность и чувство собственного достоинства. «Достигнем того, будем лучше, и среда будет лучше». Вот что невысказанно ощущает сильным чувством в своей сокрытой идее о несчастии преступника русский народ».

Таким образом, причину современного неблагополучия Достоевский видел не во внешних формах организации общества, а в самой душе человека. «Ясно и понятно до очевидности, — писал он в 1877 г., - что зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекаря- социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой и что, наконец, законы духа человеческого столь еще неизвестны, столь неведомы науке, столь неопределенны и столь таинственны, что нет и не может быть еще ни лекарей, ни даже судей окончательных, а есть Тот, Который говорит: «Мне отмщение и Аз воздам». Ему одному лишь известна вся тайна мира сего и окончательная судьба человека. Человек же пока не может браться решать ничего с гордостью своей непогрешности, не пришли еще времена и сроки». И оттого, что вся неправда находится не вне человека, а внутри его, «никакой муравейник, никакое торжество «четвертого сословия», никакое уничтожение бедности, никакая организация труда не спасут человечество от ненормальности, а, следственно, и от виновности и преступности».

Вновь и вновь как в «Дневнике писателя», так и в письмах Достоевского 1870-х годов звучит осуждающее слово, направленное против антихристианской сущности социализма: «Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, «среда заела».

На это Христос отвечал: «не одним хлебом бывает жив человек», — то есть сказал аксиому и о духовном происхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту, Христос же знал, что одним хлебом не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной, <...> то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьёт себя или пустится в языческие фантазии».

Социальный прогресс Достоевский, как было уже отмечено, связывал с идеей духовного и нравственного обновления человека. «Были бы братья, будет и братство, — писал он в 1880г. — Если же нет братьев, то никаким «учреждением» не получите братства. Что толку поставить «учреждение» и написать на нем: «Liberte, egalite, fratemite»? Ровно никакого толку не добьётесь тут «учреждением», так что придется — необходимо, неминуемо придется — присовокупить к трем «учредительным» словечкам четвертое: «ou la mort», «fratemite ou la mort», — и пойдут братья откалывать головы братьям, чтоб получить чрез «гражданское учреждение» братство».

«Дневник писателя», где излагаются взгляды Достоевского на социальное учение, был написан спустя более чем четверть века после событий сороковых годов. Многое, конечно, изменилось в мировоззрении писателя: годы каторга и ссылки не могли пройти бесследно. И все же настойчиво звучит в этих рассуждениях и в показаниях следствия один и тот же голос - голос автора, отказывающегося принять на веру догматы социализма. Бунтует Достоевский против бездуховной гармонии, что основана на идее «спасения животишек». Точно так же, как и на следствии, утверждает писатель в «Дневнике» мысль о том, что «механическое перенесение к нам европейских форм» невозможно, ибо они чужды народу. Безусловно, в публицистике 70-х гг. (в сравнении с показаниями 40-х гг.) ощущается рука зрелого человека, мастера. Нет романтической очарованности идеей, нет даже слабой попытки отыскать рациональное зерно. Всё обдуманно, взвешенно, даже категорично. Сомнениям и колебаниям места нет: они остались в далеком прошлом. Гармонии без Христа для Достоевского здесь быть не может.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Этическая и эстетическая оценка поэзии А.С. Пушкина Вл. Соловьевым. Усиление этического актанта в статьях о поэтах «золотого века»
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Диалог в литературной критике
Вернуться к списку публикаций