2012-08-11 17:23:23
ГлавнаяЛитература — Ф.М. Достоевский и утопический социализм



Ф.М. Достоевский и утопический социализм


Честь открытия в русской литературе замечательного таланта Достоевского принадлежит талантливому критику и публицисту В.Г. Белинскому. Именно он отметил и закрепил за Достоевским славу писателя социального направления, обозначив приоритетное обличительное звучание его произведений. Знакомство Достоевского с Белинским, состоявшееся в середине 1845 года, вызвало обостренный интерес юного писателя к идеям утопического социализма. В мае критик прочитал рукопись «Бедных людей», восторженно отозвался о ней и выразил желание видеть автора повести.

Первая встреча произвела на молодого писателя неизгладимое впечатление. Через тридцать с лишним лет, вспоминая об этом времени, Достоевский писал: «Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я не предполагал тогда даже в страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель)». С осени 1845 года Достоевский становится частым гостем у Белинского, «оживленно беседует и горячо спорит с ним на общественные темы и по религиозным вопросам». «...Тогда, в первые дни знакомства, привязавшись ко мне всем сердцем, он тотчас же бросился с самою простодушною торопливостью обращать меня в свою веру», - вспоминает Достоевский. «Верой» Белинского в это время, как известно, был социализм. «Я застал его страстным социалистом, - отмечает писатель, - и он прямо начал со мной с атеизма. <...> Он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества».

Антирелигиозные взгляды Белинского возмущали юного писателя до слез, и все же учение «неистового Виссариона» оказало на неокрепшую душу Достоевского заметное воздействие. До определенной степени Достоевский верил в социальные утопии. Но как верил?

В «Дневнике писателя» за 1873 г. предлагается ответ на этот вопрос. «Мы заражены были идеями тогдашнего теоретического социализма. Политического социализма тогда еще не существовало в Европе, и европейские коноводы социалистов даже отвергали его. <...> Тогда понималось дело еще в самом розовом и райско-нравственном свете. Действительно, правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и цивилизации. Все эти новые тогдашние идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества. Мы еще задолго до парижской революции 48 года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 46 году был посвящен во всю правду этого грядущего «обновленного мира» и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским».

«Будущее коммунистическое общество» представлялось Достоевскому, как видим, чем-то вроде христианской общины, реформированной и очищенной от обрядов и мистики. Более всего писателя интересовала нравственная сторона грядущей социальной гармонии. Белинский же, увлекший молодого писателя своей горячей проповедью социализма, предпочитал видеть в новом учении возможность создания гармоничного общества на основе «разума, науки и реализма». Вполне понятно поэтому, что уже в первые дни знакомства с прославленным критиком для Достоевского встала важнейшая задача: как примирить христианство и социализм. Гневные нападки на религию со стороны Белинского оскорбляли писателя («И этот человек ругал мне Христа!»), заставляли настороженно отнестись и к знаменитому проповеднику социального равенства, и к самой системе теоретического социализма.

Верным последователем Белинского Достоевский так и не стал, да и не мог, вероятно, быть. С самого начала они обнаружили различное понимание одних и тех же вещей. Кратковременная их «дружба» «по сути дела была принципиальным спором», - отмечает исследователь раннего Достоевского Н.Ф. Бельчиков. Критик в это время склонялся к радикальным мерам переустройства общества. Достоевский же с самого начала творческой деятельности верил в нравственное преображение человека. Изображая мир «бедных людей», он не звал читателя к решительному изменению окружающей среды. Несмотря на увлеченность социальными доктринами, писатель оставался и в это время верующим человеком. «Сияющая личность Христа» оставалась для него неизменным идеалом; «пресветлый лик Богочеловека» не могли затмить никакие даже самые гуманные социально-философские теории. Увлечение Достоевского проповедью Белинского оборвалось очень скоро, - как только речь зашла о религии и о Христе. Обнаружившееся расхождение в принципиально важных вопросах повлияло на исход отношений и ускорило разрыв писателя с его прославленным современником.

Но поиск истины на этом не закончился, интерес к социализму не угас. Весной 1846 года Достоевский знакомится с Петрашевским, а еще через год начинает посещать его знаменитые «пятницы», где речь шла о переустройстве общества на новых социальных началах. Петрашевский и его последователи разделяли основные положения утопического социализма и причисляли себя к «социалистам фурьеристского толка». С 1846 по 1848 год собрания петрашевцев проходили раз в неделю, по пятницам. А с 1848 года, под влиянием революционных потрясений на Западе, появились еще кружки- разветвления основной организации Петрашевского. Так выделяется кружок С.Ф. Дурова, А.И. Пальма и А.Н. Плещеева, куда вошел и Достоевский. Отход от Петрашевского был обусловлен тем, что им не нравилось его общество и «они вознамерились перестать посещать его и открыть свой салон» (из показаний Н.А. Спешнева). Достоевский, кстати, тоже, по-видимому, никогда не был в восторге от Буташевича-Петрашевского. По свидетельству того же Спешнева, Петрашевский производил на писателя «отталкивающее впечатление тем, что был безбожник и глумился над верой». А в письме к брату от 28 февраля 1854 г. он отозвался об идеологе фурьеризма в России как о человеке, лишенном «здравого смысла». Отход Достоевского от кружка Петрашевского (как и в свое время от Белинского) был обусловлен, таким образом, всё той же причиной - антирелигиозными настроениями и пропагандой исповедника социализма.

Весной 1849 г. Достоевский становится участником другого, более тесного кружка С.Ф. Дурова, А.И. Пальма и А.Н. Плещеева. По воспоминаниям А.П. Милюкова, «это была кучка молодежи более умеренной», чем Петрашевский. Но, как и собрания Петрашевского, эта организация носила характер социально-политический.

Вероятно, Достоевский с симпатией относился к создателям этого кружка, он, как утверждает С.Д. Яновский, «любил с особенным сочувствием отзываться о Дурове, называя его постоянно человеком очень умным и с убеждениями...». В этом же 1849 г. писатель сближается с радикально настроенным социалистом Спешневым, занимает у него довольно, крупную сумму денег (около пятисот рублей серебром) и оказывается в вынужденном положении должника, в почти невыносимой для него зависимости от кредитора. «Теперь я с ним и его, - говорил он С.Д. Яновскому, - отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад; такой уж он человек». С этого времени, по образному выражению писателя, у него появился «свой Мефистофель».

Личность Н.А. Спешнева, ровесника Достоевского, была, как отмечает JI. Сараскина, «овеяна духом романтической легенды уже к моменту их первой встречи - скорее всего, действительно, Спешнев был выше, ярче и значительней всех, кого успел встретить Достоевский к своим двадцати семи годам». Первый биограф Спешнева В.О. Лейкина-Свирская обратила внимание, что он принадлежал к числу тех «редких людей, одаренных талантом личного внимания, к которым обычно притягиваются события чужих жизней». Сам Николай Александрович осознавал незаурядность своей натуры и свое влияние на окружающих тоже. В 1838 году юный лицеист Спешнев пишет отцу: «В каждом обществе, каково бы оно ни было, есть своя глава, свой центр, около которого становится все общество - и если я в своем классе есть такая глава, то должен ли винить себя за то, что природа дала мне может быть более умственных способностей, чем другим, дала более характера и такое свойство, что я невольно имею влияние на тех, с кем обхожусь...». Спешнев умел вести себя независимо и уверенно, покоряя окружающих своей неприступной гордыней. Рассказывая в письме к отцу обстановку в классе, он замечает: «...я жил в другом мире, я жил рознь от моих товарищей <...>. А кругом меня шли мелочи нашей жизни, кругом меня <...> все ссорились, враждовали <...> эти ежедневные ссоры мешали мне в моих занятиях <...> я встал, стал говорить со всеми, заставил всех любить себя и после двинул решительно, сломил все партии и помирил <...> и с удивлением увидал себя главою класса <...> и я не мог не сознаться, что я имею влияние на всех, даже на самых умных». Конечно, Спешнев увлек Достоевского не своими радикальными революционными воззрениями, а, прежде всего, особенностями поведения. «Эта манера вдумчивого, остронаблюдательного, но молчаливого присутствия на многолюдных «пятницах» Петрашевского, это бесстрашное, скрыто-напряженное и спокойное внимание, которым он дарил избранных собеседников, никогда не смешиваясь с ними; этот великолепный тон светской любезности и сдержанной простоты, который действовал обезоруживающе на тех, кого он приближал к себе, - все это было в нем естественно и давалось ему без всяких усилий». Нет, наверно, ничего удивительного в том, что Достоевский попадает под обаяние Спешнева, вдруг выказавшего по отношению к нему интерес, а вскоре принимает от него деньги на неопределенный срок отдачи. В итоге писатель становится вечным должником Николая Спешнева и переживает это положение очень тяжело. Появляется разочарование, затем перешедшее в угрюмый пессимизм. Достоевский непременно хочет отплатить за «благодеяние» филантропа- кредитора, а единственным способом это сделать остается только подчиниться непреклонной воле Спешнева. Свою вынужденную несвободу он переживает крайне мучительно. Л. Сараскина обратила внимание на послекаторжное письмо Достоевского, написанное в марте 1856 года, в котором писатель рассказывал графу Тотлебену, что перед арестом и судом был болен странной, нравственной болезнью. «Я впал в ипохондрию. Было даже время, что я терял рассудок. Я был слишком раздражителен, с впечатлительностию, развитою болезненно, со способностью искажать самые обыкновенные факты и придавать им другой вид и размеры». С.Д. Яновский тоже отмечает, что знакомство писателя со Спешневым сделало его «каким-то скучным, более раздражительным, более обидчивым и готовым придираться к самым ничтожным мелочам».

Вероятно, секрет сближения Достоевского со Спешневым кроется в той самой роковой сумме долга, в тех пятистах рублях, что пришлось опрометчиво занять у идеолога и, вероятно, тонкого политика Спешнева. Невозможно сказать с безусловной уверенностью, стали ли убеждения Спешнева хотя отчасти идеалом справедливости для Достоевского, или же он принимал участие в кружке социалиста-радикала по одной лишь меркантильной причине отплатить долг. Известно лишь, что писатель пытался содействовать организации нелегальной типографии. Поэт А.Н. Майков, близкий друг Достоевского в 40-е гг., вспоминал: «И помню я, Достоевский, сидя как умирающий Сократ перед друзьями в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество...». Можно вполне согласиться с П.Н. Сакулиным, который о влиянии Спешнева на молодого Достоевского писал следующее: «Мефистофель-Спешнев не столько, по-видимому, революционизировал Достоевского, сколько удручал. А в состоянии душевной депрессии нелегко представить себе человека с красным знаменем в руках. Из письма Майкова не видно, чтобы Достоевский продолжал принимать активное участие в устройстве типографии <...> Думается, что и на этот раз Достоевский сберёг свою индивидуальность. ... Мефистофель Спешнев нашел в лице Достоевского не слишком податливого Фауста».

Увлечение писателя социальными доктринами внезапно оборвал арест. Главным обвинением, предъявленным Достоевскому, было чтение им на одной из «пятниц», письма Белинского к Гоголю. Возможно, факт причастности Достоевского этому крамольному письму объясняется естественным в этом случае интересом к неподцензурной мысли знаменитого критика. Тем более, что немногим раньше Достоевский увлекался им, а затем, после личного знакомства, переосмыслил свое отношение к нему. Арестованному Достоевскому пришлось давать показания о деятельности кружков социально-политического характера, в которых он принимал участие, о собственной роли на этих собраниях, наконец, о тех взглядах и принципах, которые он исповедовал. Для нас, в освещении вопроса о характере увлечения писателя теоретическим социализмом, ответы на следствии имеют принципиально важное значение. К сожалению, нужно отметить, что многие исследователи считают показания Достоевского неискренними, фальшивыми, надуманными, имеющими одну цель - запутать полицию, скрыв подлинные факты своего участия в кружках социалистов.

Разумеется, на допросе Достоевский не чувствовал себя совершенно свободным. Многое, быть может, он скрывал, недоговаривал, умалчивал. Но было бы ошибочно полагать, что показания его писались исключительно с одной целью - обезопасить себя от преследования. Трудно допустить, что в ответах писателя — совершенная ложь. «Это противоречило бы нашему общему представлению о Достоевском, как о необычайно правдивой, хотя и скрытной натуре», - замечает П.Н. Сакулин. Верится, что в этих документах отразились искренние размышления Достоевского по поводу значения утопического социализма для него лично и для России в целом.

К сожалению, Достоевский 40-х годов не изложил своего мнения о социализме ни в письмах, ни в каких-либо других свидетельствах неофициального назначения. Но зато мы располагаем воспоминаниями современников писателя, близко знавших его и находившихся с ним в дружеских отношениях. Отметим сразу, что воспоминания, речь в которых идет о взглядах Достоевского на учение утопических социалистов, по характеру своему отчетливо перекликаются с ответами самого писателя на следствии. Поэтому, рассматривая вопрос о мировоззрении Достоевского в 40-х гг., необходимо учесть также и мемуарное наследие его современников. В этом отношении особый интерес представляют свидетельства С.Д. Яновского и А.П. Милюкова. Часто их считают не вполне достоверными (так полагают А.С. Долинин, Р.Н. Поддубная), и предпочитают ссылаться на воспоминания и критические отзывы других современников писателя. Но Яновский подчеркивал, например, что статьи О.Ф. Миллера, Н.Н. Страхова, В.Н. Буренина страдают неточностью (к случаю вспомним, что отношение Н.Н. Страхова к Достоевскому вообще было очень сложным: он то возвеличивал самого писателя и его талант, то признавался в смутном недоверии к нему).

В письме к Анне Григорьевне, жене писателя, Яновский, оценивая опубликованные материалы о жизни писателя, которые вошли в первый том посмертного собрания сочинений, писал: «Многие из хороших русских людей думают, и думают серьезно, что Федор Михайлович из ссылки возвратился другим: каким-то очищенным и таким гуманным, каким явился он в последних своих произведениях <...> Федор Михайлович и в то время, когда он писал «Бедные люди», и в то время, когда он сблизился со мной до отношений дружеских, посещал меня решительно каждодневно, и, наконец тогда, когда он был арестован, он был точно такой же, каким он возвратился из Сибири и каким он сошел в могилу <...> он, и бывая у Петрашевского и у Дурова и даже последнее время перед арестованием у Спешнева, - революционером не был». В своих мемуарах Яновский подчеркивает то же самое: «Сам Федор Михайлович сходкам у Петрашевского не придавал никакого значения». «... Посещая своих друзей и приятелей по влечению своего любящего сердца и бывая у Петрашевского по тем же самым побуждениям, он вносил с собою нравственное развитие человека, в основание чего клал только истины Евангелия, а отнюдь не то, что содержал в себе социал-демократический устав 1848 года. Федор Михайлович любил ближнего, как только можно любить его человеку, верующему искренно, доброты был неисчерпаемой и сердцеведец, которому подобного я в жизни моей не знал».



← предыдущая страница    следующая страница →
123456




Интересное:


Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях B.C. Высоцкого
Эсхатологическое восприятие пространства
Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»
«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Поэтика парных конструкций в романе И.А. Гончарова «Обломов»
Вернуться к списку публикаций