2012-08-11 17:16:08
ГлавнаяЛитература — Идейно-художественная функция центральной фабульной линии романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»



Идейно-художественная функция центральной фабульной линии романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»


Ожидая от Вареньки повиновения, благодетель Макар Алексеевич никакими обязательствами себя при этом не связывает. Это «ангельчик» Варвара Алексеевна в силу своего бесправного положения обязана выполнять малейшие прихоти друга; другое дело Макар. Он не зависит от Вареньки, поэтому в отношении к ней ведёт себя так, как удобно в этот момент ему. А поскольку для Макара превыше всего «репутация» и «амбиция», то и поступает он в соответствии со своими принципами, а не с потребностями и желаниями возлюбленной. И если просьбы Вареньки противоречат его убеждениям, никакие мольбы и слёзы её не поколеблют решимости благодетеля. Сколько бы ни просила Варенька прийти к ней Макара Алексеевича, как бы ни уговаривала его: «Ради Христа, зайдите ко мне теперь же, Макар Алексеевич. Зайдите, ради бога зайдите»; Как бы ни плакала: «Я писала, чтоб вы зашли ко мне, а вы не зашли. Знать вам ничего мои слезы, Макар Алексеевич!»; Сколько бы не упрекала его: «Не любите вы меня, Макар Алексеевич, а мне иногда одной очень грустно бывает», - посещения «друга и благодетеля» от этого не стали чаще. « <...> о чем вы блажите-то? Да как же мне ходить к вам так часто, маточка, как? <...> каково это будет, когда они все узнают про нас? Что-то они подумают и что они скажут тогда?». В результате мнение каких-то неопределенных третьих лиц оказывается для Макара Алексеевича важнее постоянных слезных просьб любимой, а настойчивое её желание увидеться с другом по сложившейся уже традиции представляется ему «блажью».

Со стороны же Вареньки, как уже было отмечено, никаких возражений не принимается, и уж она-то точно не может назвать хотя бы даже самую несерьезную просьбу Макара - блажью. Но не только в послушании и похвале благодетелю заключается благодарность Вареньки Макару Алексеевичу. Ещё за отсутствием других (материальных) «воздаяний» ей можно и даже нужно делать благодетелю приятное, причем даже в том случае, если ей самой это тяжело и мучительно. Предлагая Макару Алексеевичу прочитать «Дневник», Варенька надеется хоть отчасти отплатить ему за заботу: «Вы часто с любопытством расспрашивали о моем житье-бытье <...> и так нетерпеливо желали прочесть эту тетрадь <...>, что я не сомневаюсь принести вам большое удовольствие моею посылкою. Мне же как-то грустно было перечитывать это». И дальше: «Просите вы меня, Макар Алексеевич, прислать продолжение записок моих; желаете, чтоб я их докончила <...> но у меня сил недостанет говорить теперь о моём прошедшем; я и думать о нём не желаю; мне страшно становится от этих воспоминаний <...>. У меня сердце кровью обливается при одном воспоминании <...>. Но вы знаете всё». Если Макар Алексеевич знает всё, то зачем ему нужно слышать рассказ о мытарствах Вареньки у Анны Фёдоровны? Вывод напрашивается один: для того, чтобы напомнить, что именно он спас её от бедствий и, следовательно, достоин теперь неизменной благодарности. К слову, Макар не раз подчеркивает свой исключительный статус благодетеля. В письме от 8 апреля, возмущаясь Варенькиной нечувствительностью и насмешками (а, точнее, лишь отсутствием восхищения и почтительной интонации в её послании), он, исполненный чувства собственной значимости, замечает: «Уж как бы там ни было, а я вам хоть дальний родной, <...> а все-таки родственник, и теперь ближайший родственник и покровитель; ибо там, где вы ближе всего имели право искать покровительства и защиты, нашли вы предательство и обиду». Достаточно было Вареньке не оценить «излияний» друга, как ей тут же напоминается о её положении. Одновременно ненавязчиво, но отчетливо указывается на того, кто в силу сложившихся обстоятельств является хозяином ситуации. Утешительны ли Вареньке подобного рода сентенции, Макар Алексеевич в порыве защиты своего статуса не задумывается. Зато задумывается Варенька, и не далее, как в следующем письме (написанном, кстати, по принципу дифирамба) она признается, что умеет оценить благородство друга, защитившего её от «злых людей, от их гонения и ненависти». Так, представление Макара о собственном самодостаточном положении эхом отзывается в сознании возлюбленной, а сделанный им акцент на благодеянии вынуждает Вареньку больше не забывать правила поведения с покровителем.

Кроме послушания, уважения и почтения в Варенькиных условиях можно и нужно благодарить: «Я вам благодарна, очень благодарна за все, что вы для меня сделали, я всё это очень чувствую». И Макар поощряет её благодарность: в следующем письме он сосредоточивает на этом внимание: «сердце-то мое все радостию переполнилось, когда я увидел, что вы обо мне так хорошо написали и чувствам моим должную похвалу воздали». В итоге Вареньке ничего другого не остается, как постоянно выражать признательность другу: «Как я благодарна вам за вчерашнюю прогулку на острове». Правда, в этом же письме она замечает, что вследствие прогулки простудилась. И всё равно она должна быть признательна! Ещё ей можно и нужно хвалить: «Какой вы, право, добрый, Макар Алексеевич! <...> у вас доброе сердце, Макар Алексеевич». Впрочем, за отсутствием других «воздаяний» Вареньке только и остаётся хвалить и благодарить. Но поскольку Макар ради Вареньки лишает себя почти всех материальных ценностей, то послушание, похвала и благодарность, конечно, представляются и ему и возлюбленной чересчур скупой платой за покровительство. Поэтому наиболее достойной формой благодарности становится любовь со стороны облагодетельствованной: «Я умею любить и могу любить, но только, а не творить добро, не платить вам за ваши благодеяния», - признаётся Варенька Макару и, сама того не замечая, совмещает в одном предложении два разных понятия, взаимозаменяя одно другим: плату за «благодеяния» - любовью. Раз платить ей нечем, значит, нужно воздать чувством, которого ждёт от неё благодетель, - такова логика рассуждений Вареньки.

При этом, если любовь благодетеля свободна, то со стороны облагодетельствованной это же самое чувство вынужденно. По сути, любовь Вареньки своего рода долг, «плата» за покровительство Макару. Но вынужденной любви, как известно, не бывает. «Вместо неё появляется раздражение», - замечает В. Ветловская. Выходит, что благодеяние не увеличивает любви, а убивает её. И действительно, финал романа обнаруживает драматическую развязку отношений героев: Варенька уезжает с Быковым, обрекая и себя и Макара на неизбежную тоску и отчаяние, а, возможно, и гибель. И хотя современные литературоведы высказывают мнение, что финал оптимистичен (например, так полагает О.В. Седельникова), верится в это с трудом. На самом деле Достоевский не оставляет у читателя никакого сомнения в трагической участи обоих (!) героев. Безысходностью окутано последнее письмо полупомешанного от горя Макара. Но и Варенька мучительно несчастна и осознаёт вполне, что «не в рай» идёт. Безучастная ко всему с момента принятия решения, она с равнодушием обречённого человека замечает: «что будет, то будет». Надежды на покой и уют нет, и только настойчивое желание не быть «бременем на чужих руках», заставляет её связать судьбу с образцом бесчестья - Быковым. Но финал романа интересен ещё и другим: обращает на себя внимание донельзя странная манера обращения Вареньки с Макаром. «Холодный деспотизм» девушки по отношению к её благодетельному другу в свое время подчеркнул В.Н. Майков. Всегда почтительно-благодарная, в финальной сцене Варенька обнаруживает поразительное невнимание к другу и благодетелю, заставляя его хлопотать о свадебном наряде и приданом для угождения господину Быкову. Хлопоты эти унизительны для Макара Алексеевича, и тем не менее такие просьбы занимают все последние письма Вареньки. В предсвадебной суете она забывает о некогда усвоенных ею правилах поведения с Макаром, и здесь уже и речи нет о «чувствительности» и «благодарности». Деловито-холодные строки этих писем, конечно, больно ранят Девушкина, и едва ли Варенька не догадывается об этом. Всем ходом повествования читатель утверждается в мысли, что Варенька - чуткая, отзывчивая, внимательная к каждой просьбе и каждому пожеланию своего друга. Отчего же так неожиданно меняется характер, стиль, наконец, содержание финальных писем, когда, казалось бы, напротив, в связи с предстоящей разлукой навечно, должна вспыхнуть последним ярким пламенем любовь и трогательная нежность? Отчего вместо слов участия и поддержки, слов благодарности и признательности (привычных уже в их отношениях), звучат нетерпеливые сухие приказы- просьбы: к брильянтщику, к мадам Шифон? А «самым важным» отчего-то становятся «блонды», «фальбала», вышивка на платках (чтоб обязательно «тамбуром, а не гладью»). Единственно нужный разговор - о трагической судьбе обоих, о несложившейся жизни, о чувствах, которые переполняют двух несчастных парий общества, - подменяется (по крайней мере со стороны Вареньки) бессмысленными толками о бесполезных вещах. Разгадка эгоистично-черствых настроений девушки кроется, вероятно, в самой сущности взаимоотношений её с Макаром. Оказавшись связанными кроме чувства дружбы ещё и благодеянием, герои в силу определенных нравственно-психологических причин стали заложниками ими же сформированной системы представлений о поведении друг друга и себя. Причем, как уже было отмечено, большие обязательства и требования стали предъявляться к облагодетельствованному, в данном случае к Вареньке. Она же, вынужденная исполнять малейшие прихоти и капризы любящего друга, и, разумеется, тяготясь своим бесправно-зависимым положением, постоянно мечтает об одном и том же: освободится от покровительства и обрести свободу, пусть даже ценой собственного счастья. Предложение Быкова дает Вареньке такую возможность. На короткий срок желаемая свобода героиней найдена (в том, что дальше её ждет рабство, сомнений нет), но, пожалуй, не только в ней нуждается девушка. Важнее сейчас для Вареньки случай доказать, что только она сама (а ни в коем случае не Макар) имеет право распоряжаться своей судьбой, что жить «себе там смирненько» только потому, что друг и покровитель «не нарадуется», она не будет. Делом чести и попыткой самоутвердиться становится для девушки поспешный брак с подлецом Быковым. А «доброго друга и благодетеля» этот поступок должен привести к мысли, что он - не единственная надежда Вареньки. Очевидно, самодостаточность Макара Алексеевича, выразившаяся в эгоистической формуле: «<...> я никому не в тягость. У меня кусок хлеба есть свой», - бедной девушкой не просто замечена, но и переосмыслена ещё как упрек в свой адрес. Но за отсутствием возможности «воздать», Вареньке ничего другого не оставалось, как только смиренно не слышать косвенных (и, вероятно, невольных) уничижающих её достоинство реплик. Зато освободившись от попечения благодетеля, она тотчас же снимает запрет на равноправные отношения с ним. И теперь с легкостью свободного человека, не обремененного никакими обязательствами перед кем бы то ни было, Варенька обращается с просьбами к Макару. Отдавая свои капризно-мелочные поручения, она словно пытается восстановить тем самым свою уничтоженную гордость. Какое-то мучительное наслаждение слышится в детальном перечислении тех мещанско-пошлых заданий, которые необходимо выполнить Девушкину. Казавшиеся невозможными днем раньше нотки «нечувствительности» обретают здесь полновесное звучание. Теперь, будучи независимой от Макара, Варенька заставляет его (вероятно, тоже неосознанно) «заплатить» за свое поруганное самолюбие. «Варвара Алексеевна <...> томилась преданностью Макара Алексеевича больше, чем бедностью, - объясняет В.Н. Майков поведение девушки, - и не могла, не должна была отказать себе в праве помучить его несколько раз лакейской ролью, только что почувствовала себя свободною от опеки». Лишь последнее письмо Вареньки отмечено глубоким чувством нравственного потрясения и подлинным драматизмом. И насколько искреннее и теплее, чем обычно, звучат здесь прощальные слова девушки! Теперь, когда они находятся в равных условиях, связанные только общим несчастьем, Варенька способна сердцем почувствовать всю глубину происходящей трагедии. Теперь её любовь - не часть негласно принятой ими игры. Сейчас уже все искренне и натурально, но это - финал драмы человеческих отношений, за которым - неизвестное, не предвещающее ничего хорошего будущее.

С точки зрения традиционного литературоведения, трагическая развязка романа - закономерна. Но учитывая, что исследования «Бедных людей» в контексте социально-обличительной мысли не вполне состоятельны, мы в своих рассуждениях исходим из интерпретации романа В.Е. Ветловской, предложившей качественно новую оценку как первого произведения Достоевского, так и его мировоззрения в целом. Согласно мнению исследовательницы, драматическая концовка «Бедных людей» подтверждает справедливость обозначенных ею положений: Достоевский таким образом указывает на исход отношений, в которых главную роль играет благодеяние. Но детальный анализ художественного текста, авторской идеологической позиции заставляет пересмотреть также и выводы В. Ветловской. В частности, имеет смысл уточнить причины драматического финала истории. Проведенное нами исследование позволяет сделать вывод о том, что Достоевский в период работы над романом «Бедные люди» был свободен от утопической веры в добрую природу человека (мы не можем согласиться с тезисом О.В. Седельниковой, заявившей, что для молодого Достоевского была характерна «вера в идеальные начала личности»). Взаимоотношения героев, как мы показали, отнюдь не безоблачно-радужные; в них присутствует целый набор негативных моментов, и везде, во всех случаях, причиной дисгармонии становится один и тот же фактор: нравственное и духовное несовершенство человека. И дело тут не в социальной роли, которую играет (или вынужден играть) герой; и даже не в строго закрепленной иерархической структурой общества занимаемом им положении: оно безотносительно к внутренней жизни личности. Проблема заключается в скрытых побуждениях и едва уловимых для постороннего взора движениях души человека. Юный Достоевский чутко улавливает малейшие колебания сокровенного бытия личности. Белинский был, действительно, прав, когда, восхищаясь мастерски изображенной писателем картиной жизни бедняков, заметил, что это талант необыкновенный. Но специфику гения Достоевского критик не заметил, а она, по сути, и определяет главный аспект его творчества: уникальная способность автора проникать в сознание героев позволяет, с одной стороны, работать в жанре не только социальном, но и психологическом, а, с другой стороны, дает возможность вести идеологический диалог, (скрывая на этом этапе творчества) свою нравственно-философскую позицию в детальном, пристальном внимании к человеку, к его внутренней жизни. «Человек есть тайна, её надо разгадать... Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» - эти строки, адресованные брату, как нельзя лучше передают умонастроение Достоевского и его эстетико-философский подход к изображению действительности. Уже первый свой роман Достоевский пишет, опираясь на эту формулу. И, применив такой метод, он делает поистине уникальные для дебютного произведения открытия. Скрыто полемизируя с утопистами, писатель развенчивает их теорию спасения материальными благами примером истории Макара и Вареньки. Казалось бы, обстоятельства этих героев должны служить иллюстрацией к учению Фурье: две парии общества и бедны (ведь общество устроено дурно), и, как этого требуют утописты, благодетельствуют друг другу, и, что важно, при этом друг друга любят (по крайней мере, Макар Алексеевич уж точно). Все, на первый взгляд, выдержано в системе представлений утопистов: и персонажи романа, и общественное устройство, и осуждающий социальный беспорядок голос автора (проявляющийся в романе, разумеется, опосредованно: того требует жанр). Если не обращать внимание на, пожалуй, важнейший элемент в структуре отношений Макара и Вареньки - благодеяние, то и финал можно оценивать как вполне соответствующий морали социалистов: в этом несправедливом обществе счастье невозможно. Но в свете наших рассуждений, изложенных выше, благотворительность ни в коем случае нельзя исключать из общей концепции исследования «Бедных людей», потому что именно она, с одной стороны, определяет главную сюжетно-психологическую канву романа, а с другой стороны, - является идеологическим зерном его. Ведь именно благотворительность, спасительная, с точки зрения утопической мысли, в романе Ф.М. Достоевского становится определяющей причиной несложившихся судеб бедных людей. И тут уже нет сомнений в критическом осмыслении утопического социализма Достоевским. Финал произведения, разрушающий всякое представление о счастье, обнаруживает, с точки зрения писателя, крайнюю несостоятельность фурьеризма.

О благодеянии как одной из категорий христианского вероучения размышлял позднее М.Е. Салтыков-Щедрин в «Губернских очерках». Вероятно, интерес к этой проблеме, с одной стороны, был вызван у него потребностью разобраться в особенностях народного православия, а, с другой, здесь сказался этап увлечения писателем утопическим социализмом. Точно так же, как и Достоевский, Салтыков-Щедрин обнаруживает в благотворительности обратную сторону, поэтому в очерке «Общая картина» предметом авторских наблюдений становится характер милосердия героини. «Есть люди, которые думают, что Пелагея Ивановна благотворит по тщеславию, а не по внутреннему побуждению своей совести, и указывают в особенности на гласность, которая сопровождает её добрые дела, - замечает писатель. - Я, с своей стороны, искренно убежден, что это мнение самое неосновательное, потому что <...> этой свежей и светлой натуре противна всякая, ложь, всякое притворство. Если все её поступки гласны, то это потому, что в провинции вообще сохранение тайны - вещь материально невозможная...». Само обращение писателя к теме благотворительности указывает на его принципиальную заинтересованность этим явлением. Отмечая противоречивую природу благодеяния, Салтыков- Щедрин все же отмечает необходимость для человека сострадательной любви, проявляющейся в добрых делах: «потребность благотворения не есть ли такая же присущая нам потребность, как и те движения сердца, которые мы всегда привыкли считать законными?». При этом важно отметить значительный, на наш взгляд, факт: писатель сочувственно относится к этой добродетели только в том случае, если она исходит от человека с устойчивыми православно-христианскими воззрениями (не случайно серьезные, без оттенка иронии размышления автора о благодеянии принадлежат очеркам раздела «Богомольцы, странники и проезжие»). Во всех остальных случаях, когда вопрос касается способности к добродетели обмирщенного человека, Салтыков-Щедрин проявляет недоверие. Надежды на нравственное перерождение личности под воздействием социалистической проповеди любви писатель подвергает критическому осмыслению в «Сказках». В некоторых из них писатель вновь обращается к социалистическим идеям, влияние которых он испытал в 40-х годах. Особенно в этом отношении интересна сказка «Карась-идеалист», развенчивающая утопические иллюзии о возможности достижения социальной гармонии путем перевоспитания сильных мира. Карась исповедует мечты о прекрасном будущем, он надеется на торжество в мире добра и правды: «Верю в бескровное преуспеяние, верю в гармонию и глубоко убежден, что счастье - не праздная фантазия мечтательных умов, но рано или поздно сделается общим достоянием! <...> История - это повесть освобождения, это рассказ о торжестве добра и разума над злом и безумием». По убеждению прекраснодушных социалистов, главный закон, которому должно подчиниться общество, - это закон всеобщей братской любви. «Надобно, чтобы рыбы любили друг друга, - рассуждает карась, - <...> чтобы каждая за всех, а все за каждую...».



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Тема творчества как смысловой инвариант набоковских рассказов
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Вернуться к списку публикаций