2012-08-11 17:11:16
ГлавнаяЛитература — «Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»



«Дневник» Вареньки Доброселовой в контексте романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди»


«Приютив» родственниц у себя, Анна Федоровна, наконец, получила возможность полностью подчинить их судьбы своей деспотической воле. Помихмо того, что она сразу же определила иерархию отношений в доме (исходя из принципа материальной достаточности) и подвергла всяческим унижениям своих подопечных, она ещё детально регламентировала их жизнь в соответствии со своими представлениями о правилах поведения в доме благодетельницы. Имея при этом непомерные, неоправданно высокие требования к окружающим (и это при отсутствии всяких претензий к себе), Анна Федоровна искусно превратила и без того сиротское существование Доброселовых в нечто наподобие средневекового рабства. Она ограничила свободу своих подопечных до самого минимума, зато себя сочла вправе распоряжаться не только их поступками, но даже чувствами и, главное, судьбами. Так, с её легкой руки было решено будущее Вареньки: девушка, по прихоти и меркантильным соображениям «благодетельницы», предназначалась для дельца Быкова. Никакие принципы высшего порядка в расчет корыстной родственницей, разумеется, не принимаются. Как уже было отмечено выше, слова о «милости» и «любви христианской» с её стороны только лишь словоблудие, потому что даже - отдаленно не соответствуют действительно заложенному в них смыслу. Освобожденная от каких бы то ни было нравственных норм и законов, Анна Федоровна может себе позволить практически любую подлость, а в отношениях с Доброселовыми для неё есть ещё одно особенное и несомненное утешение: всякий безнравственный и жестокий с её стороны поступок будет ещё и определенным образом оправдан по причине того, что, согласно иерархии отношений по принципу материальной достаточности, её положение заметно отличается от условий Доброселовых. Сознание вседозволенности и безграничной свободы рождает в душе Анны Федоровны необыкновенную спесь; героиня ревностно принимается диктовать правила поведения своим подопечным, при этом сама с трудом понимая, что же все-таки от них требует (ведь повиновение со стороны Доброселовых и так безоговорочно). «Благодетельница» настойчиво указывает осиротевшим родственницам, чем они могут заниматься в её доме, и что им делать категорически запрещается (правда, иначе как самодурством её требования не назовешь: настолько они нелепы и бессмысленны): «мы <...> работали с утра до ночи, доставали заказную работу, что очень не нравилось Анне Федоровне, она поминутно говорила, что у неё не модный магазин в доме». Не только поступки, характер занятий и судьбы Доброселовых оказываются под пристальным вниманием «милосердной» родственницы, контролю подлежат даже чувства облагодетельствованных. Естественное желание Доброселовых не принимать участия в загадочных мероприятиях и темных интригах Анны Федоровны оборачивается для них неудовольствием и упреками со стороны «благодетельницы»: «Анна Федоровна <...> беспрерывно твердила, что уж мы слишком горды, что не по силам горды, что было бы ещё чем гордиться, и по целым часам не умолкала»). Истерзанная непомерной гордостью Анна Федоровна постоянно ожидает подтверждения своему самовластию, оттого предъявляемые ею требования к окружающим не считаются со здравым смыслом и традиционной логикой: «За столом каждый кусок, который мы брали, следила глазами, - вспоминает Варенька, - а если мы не ели, так опять начиналась история: дескать, мы гнушаемся; не взыщите, чем богата, тем и рада; было бы ещё у нас самих лучше». Бесконечные унижения и упреки Анны Федоровны имеют одну цель: внушить непоколебимую уверенность подопечным в своем безусловном превосходстве, заставить их благоговеть перед своим могуществом. И только сознание безграничной власти, граничащей с произволом, отчасти смиряет безудержную натуру «благодетельницы», она, вспоминает Варенька, «мало- помалу утихала, по мере того как сама стала вполне осознавать свое владычество». Таким образом, загадка «милосердия» и так называемой «христианской любви» Анны Федоровны заключается в неустанном стремлении её возвыситься над окружающими, в настойчивом желании превосходства. Мы уже отмечали, что истинное милосердие «есть плод христианской любви», а подлинная евангельская любовь (критерии которой недвусмысленно сформулированы святым апостолом Павлом) достигается исключительно одним способом: напряженным духовным усилием человека. Не совершенствуясь нравственно, не работая постоянно над своим внутренним миром, человек утрачивает возможность жить по законам добра и правды; эти высокие понятия искажаются его больным грехом сознанием. В ложной простоте относя свои действия к сугубо христианским и нравственным, человек глубоко заблуждается, потому что подлинное христианство состоит не во внешних проявлениях и формах. Оно — в постоянной мучительной борьбе с собой, со своими пороками и страстями, в неуклонном, хотя и бесконечно трудном самосовершенствовании. Если нет этого восхождения к Идеалу, напрасны все старания и усилия человека: результат будет в любом случае неудовлетворителен. Утопические социалисты, увидевшие причиной дисгармонии мира уродливый социальный порядок, глубоко ошиблись. Изменить решительным действием можно уровень материального достатка («разумно» распределив общественные богатства между всеми членами социума), можно корректировать социальный статус личности (например, уравняв всех в правах), но невозможно одним волеизъявлением сделать отношение людей друг к другу подлинно человечным, потому что нет того краеугольного камня, на котором может и должно основываться братское общество. Достоевский иллюстрирует эту мысль историей взаимоотношений Вареньки и Анны Федоровны. Все, казалось бы, здесь должно обещать счастливую развязку (согласно теории социалистов, разумеется): есть благодетельница, готовая поделиться своими материальными благами с сиротами и даже щеголяющая понятиями «христианской любви» (а утопические социалисты, как известно, не пренебрегали реформированным христианством, рассчитывая на определенную выгоду от него). Нет только глубокого чувства нравственности, идущего из сердца «милосердной» героини, и в итоге вместо пользы - огромный вред облагодетельствованным.

В формировании социально-философских взглядов Достоевского, вероятно, заметную роль сыграл В.Ф. Одоевский (не случайно в «Бедных людях» в качестве эпиграфа используется фрагмент произведения этого писателя). Мысли о необходимости благотворительности занимали Одоевского, поэтому он и в художественном творчестве, и в реальной практике касался этого вопроса. В 1834 году появляется его повесть «Катя, или история воспитанницы», в которой писатель сосредоточил все внимание на проблеме покровительства. Он обнаружил, что благодеяние имеет обратную сторону, что за милостью может скрываться цинизм и жестокость, что, наконец, добрые дела часто совершаются не из любви к ближнему, а «по заведенному исстари порядку». Соответственно ценность такого милосердия сводится к нулю, оно оборачивается для облагодетельствованного драмой и несчастьем. Автор повести так оценивает положение девушки-сироты в доме благодетелей: «она должна угождать всему дому, не иметь ни желаний, ни воли, ни своих мыслей; <...> со смирением вытерпливать дурное расположение духа своей так называемой благодетельницы; смеяться, когда хочется плакать, и плакать, когда хочется смеяться, и при малейшей оплошности слушать нестерпимые для юного, свежего сердца упреки в нерадении, лености, неблагодарности!». Тиранство и деспотизм по отношению к облагодетельствованному - вот логичный исход благотворительности, считает В.Ф. Одоевский. Задолго до появления «Бедных людей» он обозначил проблему покровительства, ставшую доминантной в первом романе Достоевского. Отдельные фрагменты повести прямо перекликаются с «Дневником» Вареньки. Отношение к воспитаннице Кате со стороны «благодетельниц» сходно с тем, какое проявляла к своим подопечным в «Бедных людях» Анна Федоровна: «Обыкновенно графини начинали её (Катю) понемножку мучить, сперва начинали смеяться над её молчанием, её туалетом, потом каждое её слово служило поводом к комментариям; если она осмеливалась взять книгу, то говорили ей, что она капризничает; если она принималась за рукоделье, то хулили её работу; если она молчала, у неё спрашивали, не ссохлись её губы; если она начинала говорить, то называли её болтуньею». Точно такое же изощренное мучительство по отношению к зависимым Доброселовым находим в «Дневнике» Вареньки: «Поминутно попрекала она нас; <...> За столом каждый кусок, который мы ели, следила глазами, а если мы не ели, так опять начиналась история: дескать, мы гнушаемся; не взыщите, чем богата, тем и рада <...> мы <...> доставали заказную работу, шили, что очень не нравилось Анне Федоровне; она поминутно говорила, что у неё не модный магазин в доме». Очевидно, что молодой Достоевский писал своих «Бедных людей», учитывая опыт отношения к идее благотворительности В.Ф. Одоевского. Собственные наблюдения над жизнью и выводы писателей-современников убеждали Достоевского в том, что сама по себе благотворительность не способна решить проблемы социального порядка. Поэтому все прекраснодушные мечты социалистов изменить общество одним только перераспределением материальных благ принципиально несостоятельны.

«Дневник», как ни один другой фрагмент романа, обнаруживает с достаточной убедительностью идею Достоевского, заключающуюся в скрытой полемике с идеями теоретического социализма. Внешне эта вставная новелла лишняя в художественном мире «Бедных людей», на это не раз указывали некоторые исследователи Достоевского. Так, К.К.Истомин отмечал в своей работе некоторую искусственность первого романа Достоевского, происходящую от соединения, на его взгляд, двух разных, невзаимосвязанных сюжетов: истории Вареньки Доброселовой и платонического романа бедного чиновника. «Присматриваясь к общему составу «Бедных людей», мы сразу вскрываем там два главных сюжета, сшитых, так сказать, белыми нитками и даже совершенно разных по стилю, - пишет К. Истомин. - В центре первого сюжета стоит Варенька, её прошлая жизнь и злоключения в Петербурге, в центре второго сюжета стоит Макар Девушкин, и Варенька здесь играет какую-то приставную, второстепенную роль. Внешнею связью между тем и другим сюжетом служит дневник, который Варенька посылает для прочтения своему благодетелю». Но эта неорганичность сюжета только кажущаяся, и исследователь, категорично отказывающий «Бедным людям» в целостности, здесь, безусловно, впадает в тенденциозный субъективизм. Тем не менее проблема идейно-художественной функции «Дневника» Вареньки существует. Не останавливаясь на сюжетной и эстетической стороне этого фрагмента (так как цель нашей работы другая), мы сосредоточиваем внимание только на его идеологической подоплеке. Заметим, что эта вставная новелла написана Достоевским предельно прозрачно (в идейном аспекте), для читателя здесь нет загадки, отчего, например, вся история жизни Вареньки в доме благодетельницы выдержана в грустных тонах: очевидно, - что драматизм ситуации спровоцирован исключительно стараниями Анны Федоровны. Если причина несложившихся отношений Вареньки и Макара до определенной степени неясна (её можно усмотреть и в социальном положении героев, и в неравенстве состояний - вслед за В. Ветловской), то обстоятельства, изложенные Варенькой в «Дневнике», не предполагают напряженного поиска истоков свершившейся трагедии. Порабощенная гордыней и тщеславием Анна Федоровна самоутверждается за счет своих подопечных. «От самолюбия жестокосердие, немилосердие, мучительство, лютость», - говорит святитель Тихон Задонский. Этими словами (основанными на евангельских догматах) опровергается главная идея социалистов: не социальные обстоятельства влияют на характеры, а человек, утративший нравственные ориентиры, создает вокруг себя невыносимо жестокую обстановку. Достоевский здесь вступает в спор с утопическими социалистами, потому что уже в это время убежден, что «никаким «учреждением» не достигнуть братства, если нет братьев. И сколько бы прекраснодушные социалисты не мечтали создать гармонию на основе материального совершенствования, от реальности их фантазии далеки, - это чутко уловил Достоевский и в «Бедных людях» историей Вареньки проиллюстрировал свою мысль. Можно силой заставить обеспеченных людей поделиться своими материальными благами с неимущими, но каким образом вызвать у них любовь к обездоленным? И что делать с теми, кто, как Анна Федоровна, внешне выполнил условия социалистов, а на деле только принес дополнительные страдания облагодетельствованным? Ведь согласно отвлеченной теории утопистов даже Анна Федоровна - образец для подражания. Основатель фурьеризма в России М.В .Петрашевский на следствии высказал убеждение, что справедливость теории Фурье «доказана математически». Но «арифметически», руководствуясь голым расчетом, сделать человечество счастливым невозможно - об этом не раз размышлял Достоевский на протяжении своего творческого пути (вспомним отвлеченную и внешне безупречную теорию Раскольникова). Точно так же и в «Бедных людях»: попытка Анны Федоровны помочь своим родственницам терпит неудачу, потому что это всего лишь расчет. Надежда и упование социалистов — «чистое» благодеяние - не выдерживает в романе испытания на жизнеспособность.

Кроме идеи благодеяния, представлявшейся утопистам верным средством преодоления социальной несправедливости и поставленной Достоевским в «Бедных людях» под сомнение, в «Дневнике» Вареньки обозначена ещё одна мысль, полемичная по отношению к доктринам утопических социалистов. Мысль эта восходит к самым существенным и коренным вопросам бытия и связана в романе с историей взаимоотношений Вареньки с Покровским. Дружба двух героев продолжалась недолго и оборвалась со смертью Покровского, но по восторженным отзывам Вареньки понятно, что именно этот момент своей жизни она считает самым счастливым и безоблачным. «Моему сердцу было так тепло, так хорошо! <...> Жизнь моя была полна, я была счастлива, покойно, тихо счастлива», - вспоминает Варенька лучшее время своей горькой юности. Озаренная светом первой чистой любви, жизнь её с появлением Покровского наполнилась высоким смыслом. В этот момент для Вареньки на второй план отходят мелочные придирки Анны Федоровны и её тягостное покровительство. Подавляющая власть социальной несправедливости в судьбе девушки впервые теряет свою силу: важнее оказывается жизнь души и сердца. Но это хрупкое счастье разбивается о неумолимый и вечный закон бытия — смерть. Умирает Покровский, а вместе с ним гибнут и надежды Вареньки на, казалось бы, возможную радость и гармонию. Теперь для неё счастье осталось только в воспоминаниях о прошедших днях юности; смерть друга ознаменовала начало нового, наполненного скорбью й горем этапа её жизни: «... начинающийся день был печальный и грустный, как угасающая бедная жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою; оно было такое дождливое, хмурое, грустное. Мелкий дождь дробил в стекла и омывал их струями холодной, грязной воды; было тускло и темно». В самой природной стихии Варенька находит отклик своим душевным переживаниям. Со смертью Покровского в романе вступают в силу неподвластные человеку экзистенциальные категории, обрекающие каждого на столкновение с неизбежным финалом. В этой трагической встрече с вечностью обнаруживают свое бессилие накопленные человечеством знания и приобретенный опыт; несостоятельной оказывается вся книжная мудрость. В своих воспоминаниях Варенька замечает, что для её друга ценнее и дороже книг не было ничего: «...он по целым дням сидел за книгами. У него было много книг, и все такие дорогие, редкие книги. Он кое- где ещё учил, получал кое-какую плату, так что чуть, бывало, у него заведутся деньга, так он тотчас идет себе книг покупать». Достоевский, вероятно, сознательно подчеркнул в «Дневнике» Вареньки это увлечение Покровского. Все воспоминания девушки о любимом ею человеке непременно связаны с книгами: с дерзкого решения Вареньки украсть и прочитать хоть что-нибудь из того, что было у Покровского, начинается её сближение с ним. Самый светлый и радостный момент жизни - день рождения друга - тоже имеет непосредственное отношение к книгам: на скопленные долгим трудом последние деньги Варенька приобретает собрание сочинений Пушкина, о котором мечтал Покровский, и отдает право вручить этот подарок несчастному старику-отцу. Наконец, в самом драматичном фрагменте воспоминаний, связанном со смертью и похоронами Покровского, вновь проявляется доминантная в этой истории тема книг. Но теперь она приобретает ещё и религиозно-мистический смысл, берущий свое начало, может быть, в дружбе Достоевского с Шидловским. Пронзительно-печальная картина похорон, нарисованная героиней Достоевского, действительно, заставляет обратиться к осмыслению вопросов вечных: «Наконец, гроб закрыли, заколотили, поставили на телегу и повезли. <...> Извозчик поехал рысью. Старик бежал за ним и громко плакал; плач его дрожал и прерывался от бега. Бедный потерял свою шляпу и не остановился поднять её. Голова его мокла от дождя; <...> Старик, кажется, не чувствовал непогоды и с плачем перебегал с одной стороны телеги на другую. Полы его ветхого сюртука развевались по ветру, как крылья. Из всех карманов торчали книги; в руках его была какая-то огромная книга, за которую он крепко держался. <...> Книги поминутно падали у него из карманов в грязь. Его останавливали, показывали ему на потерю; он поднимал и опять пускался вдогонку за гробом». Падающие в грязь книги — едва ли случайная деталь в описании похорон. Книги, вмещающие всю земную, человеческую мудрость, оказываются бесполезными в час смерти. А, следовательно, и сам человеческий разум, в котором видят безграничные возможности, обнаруживает известную ограниченность. В таком случае какова ценность «разумных» социалистических идеалов, насколько оправданны поиски земного счастья и благополучия, если человек от природы своей существо несовершенное, обреченное на физическую гибель? Эти мысли, идущие из глубин памяти, из разговоров с религиозно настроенным И.Н. Шидловским, занимали сознание Достоевского. Все отчетливей обозначалось противоречие между гуманными мечтами социалистов с их отвлеченной любовью к человечеству и христианской суровой проповедью отречения от мирских благ. В свете осознания смертности человеческой природы ложными казались представления социалистов о необходимости материального равенства. Социальная справедливость не может обеспечить человеку бессмертие, а, соответственно, такое счастье неполноценно и очень коротко. Это Достоевский подчеркивает и в истории Горшкова, добившегося удовлетворения своей судебной тяжбы, но в тот же день умершего. Непрочность земного бытия, хрупкость и несовершенство человеческого естества — все эти романтические вопросы, окрашенные в религиозные тона, волновали Достоевского не меньше утопических теорий.


Смирнова Любовь Николаевна



← предыдущая страница    следующая страница →
12




Интересное:


Эсхатологические мотивы современной мифологии в России конца ХХ - начала XXI веков
Монархическая утопия в эсхатологии
Ф.М. Достоевский и утопический социализм
Мемуаристика как метажанр и ее жанровые модификации
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Вернуться к списку публикаций