2012-08-11 17:02:58
ГлавнаяЛитература — Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»



Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»


Утративший нравственную опору бытия человек становится пленником своих распущенных страстей и гибнет духовно. Его уже не в силах спасти какие бы то ни было внешние изменения обстоятельств, - такова главная мысль Достоевского в этом романе, высказанная, правда, ещё очень осторожно, без всяких прямых комментариев. Тем не менее история Девушкина как раз и обнаруживает эту идею. Особенно интересен в этом отношении эпизод покровительства «его превосходительства» Макару Алексеевичу. По мысли утопических социалистов, с которыми Достоевский вступает в «Бедных людях» в полемику, благодеяние призвано спасти людей от развращающей власти социума. Оно смягчит все общественные противоречия, даст бедному человеку необходимую возможность обрести достойные условия существования. «...Источник всего худого не следует искать в природе человеческой, но в самом устройстве житейских отношений...», - утверждал на следствии главный идеолог фурьеризма в России М.В. Буташевич-Петрашевский («житейские отношения» предлагалось исправлять раздачей материальных благ). Как видим, утопические социалисты видели два возможных варианта истолкования несправедливых общественных отношений: или причина зла кроется в самом человеке (так судит ортодоксальная церковь, с которой фурьеристы ни в коем случае не соглашались), или же корень вопиющего социального неблагополучия находится в неразумно устроенном обществе (этого мнения и придерживались утописты). Отношение юного Достоевского к доктринам социалистов, таким образом, должно было формироваться в рамках этих двух направлений общественной мысли. Полемичная в своей основе, идеология фурьеристов вызывала сомнения даже у самих последователей этого учения. Некоторые из них (например, Н.А. Момбелли) уже высказывали убеждение, что помощь угнетенному человеку требуется «во всем, в материальном отношении и, главное, в нравственном». Тем более Достоевский, уже с самого раннего возраста увлеченный проблемой бытия человека, не мог пройти мимо этого вопроса, не мог не задуматься о нравственной стороне дела. В «Бедных людях» мы и видим результат этих размышлений.

Иначе подошел к осхмыслению социально-философских теорий М.Е. Салтыков-Щедрин. Он вскрывает общественные болезни в повестях 40-х годов «Противоречия» и «Запутанное дело». В отличие от «Бедных людей» Достоевского авторская точка зрения здесь выражается прямо и однозначно: Салтыков-Щедрин предстает убежденным сторонником радикальных общественных перемен. Его герои (Нагибин, Мичулин) склонны к мучительной рефлексии на предмет личной социальной неадаптированности. Они постоянно задаются вопросом о собственной роли в обществе: «...я и действительность - два понятия совершенно различные и взаимно друг друга уничтожающие...», - напряженно размышляет герой повести «Противоречия». Судьбы их, находящиеся в прямой зависимости от общественного устройства, оказываются покалеченными неразумным порядком вещей: «всеми нами управляют обстоятельства, все мы не что иное, как послушные и покорные рабы необходимости...», - такие полные безысходности мысли определяют общую тональность повестей. Да и сама логика судеб героев убеждает читателя в том, что при существующем социальном порядке надежды на благополучие быть не может. Не может, например, в силу своей материальной ущербности обрести личное счастье герой повести «Противоречия» Нагибин. Брак со своей избранницей невозможен для него по причине разницы их материального положения и его безнадежной бедности. А его возлюбленная в финале вообще умирает от отчаяния и тоски. Одним словом, «гнетущая действительность» в «Противоречиях» торжествует над одинокими и беззащитными людьми, не способными ей противостоять. Салтыков-Щедрин подходит к осмыслению всех жизненных обстоятельств здесь апологетически: за любыми неудачами он, как и утописты, склонен замечать только единственную причину - социальное неравенство («Отчего бы это люди в каретах ездят, а мы с вами пешком по грязи ходим?», - размышляет герой повести.). И в тоже время даже в этом произведении присутствует момент несогласия автора с теоретиками утопического социализма: в пассивности и безмолвном повиновении обстоятельствам своего главного героя Салтыков-Щедрин усматривает влияние утопических созерцательно-бесплодных систем (в частности, исторический фатализм Прудона). Эта оторванность от жизни, от конкретных продуманных действий настораживала более радикально настроенного писателя, вызывала недоверие. Впрочем, свои сомнения относительно безусловной полезности теоретического социализма Салтыков- Щедрин выражает не только в повести «Противоречия». Более основательно и в художественном отношении полноценно авторская социально-философская позиция проявляется в «Запутанном деле». Как и в первом произведении, Салтыков-Щедрин здесь предстает активным обличителем общественного зла; пафос неприятия действительности в том виде, в каком она есть, определяет главную идейно-художественную направленность повести. Обличительная линия намеренно заострена в аллегорических снах Мичулина, обнажающих трагические контрасты общественного устройства. Но автор не ограничивается здесь одной только суровой констатацией несправедливости социального порядка, а идет в своих рассуждениях дальше. Объектами его непримиримой критики становятся некоторые положения социально-утопических теорий, на которые возлагали надежды многие последователи Фурье и Сен-Симона (в частности, петрашевцы). Так, например, совершенно бессмысленными представляются Салтыкову-Щедрину воззвания утопистов к «всеобщей» любви для утверждения братского общества. Христианская заповедь о любви к ближнему в условиях современной действительности казалась писателю только иллюзией реальных дел, и не больше («любовь тоже не кормит», - рассуждает герой повести). Поэтому в образе Алексиса Звонского, одного из теоретиков мечтательной любви к человечеству, писатель предлагает достаточно колкую пародию на социалистов сенсимонистского толка. Точно также иронично обрисован образ другого защитника социальной справедливости - Вольфганга Антоныча Беобахтера, в представлении которого «любовь после, а прежде-то прочь всё, прррочь!..». Требования немедленного разрушения также не находят поддержки у писателя, потому что за ними, как и за сентиментально-слащавыми рассуждениями о любви Звонского, стоит умозрительная, во многом нежизнеспособная теория. Цель бессмысленной полемики этих героев — вести непрерывный диалог, оставаясь при этом обязательно на своих позициях и не поступаясь собственными принципами только лишь из соображений нездоровых амбиций.

Одним словом, даже для радикально настроенного Салтыкова- Щедрина, непримиримо относящегося к общественной несправедливости, безусловно очевидным представлялся факт бесполезности утопических систем ввиду их отвлеченной созерцательности. «Райско-розовые» учения французских утопических социалистов при всех их заманчивых обещаниях равенства и братства не вызывали у него доверия, порождая глубокие сомнения в эффективности и целесообразности некоторых положений. С теоретиками социализма писатель сходился только в суровой критике существующего порядка вещей как первопричины человеческих страданий. И все-таки в отличие от Достоевского он верил в возможность гармонии, основанной на материальном равноправии. Автор «Бедных людей» ставил под сомнение это положение утопического социализма. Макара Девушкина не только не спасает благодеяние генерала, но, более того, обостряет внутренние противоречия, свойственные его душе.

Материальная помощь (с которой связывали свои радужные надежды социалисты) бедному Макару Алексеевичу неожиданно приходит со стороны самого «его превосходительства». Его искренне тронула бесконечная забитость и рабская униженность своего подчиненного. Вместо «распеканции», положенной в этом случае Девушкину, генерал вдруг оказывает ему помощь в размере ста рублей. Достоевский не дает в романе характеристики этому герою; он (генерал) лишь упоминается в опасливых сетованиях Девушкина как символ карающей десницы («значительное лицо» все же). Но испытание добрым делом обнаруживает, что «его превосходительство» не только носитель знаков и отличий (каким видит его Макар), но, прежде всего, он - нравственная личность, не утратившая способности к искреннему сочувствию и сопереживанию. (Конечно, генерал нам интересен только в той степени, в какой он оказывает воздействие на своего подчиненного). Увидев в сцене с пуговкой всю бездну уничижения Девушкина, «его превосходительство» как можно осторожнее, опасаясь оскорбить болезненное самолюбие Макара, оказывает ему помощь. Для того, чтобы никто не заподозрил его доброго дела, он под предлогом дальнейших индивидуальных указаний оставляет Макара Алексеевича в своем кабинете, остальных при этом выслав. Детально описывает Вареньке этот момент Макар Алексеевич: «Вот, - говорят они, - чем могу, считайте, как хотите...» <...> я было схватить их ручку хотел. А он-то весь покраснел, мой голубчик, да - <...> взял мою руку недостойную, да и потряс её, так-таки взял и потряс, словно ровне своей, словно такому же, как сам, генералу. «Ступайте, говорит, чем могу... Ошибок не делайте, а теперь грех пополам». Генерал в момент своего благодеяния забывает о сословных различиях, он не безликому подчиненному, находящемуся на самой нижней ступени социальной иерархии, оказывает покровительство. Перед ним - человек, и рукопожатие должно было убедить Макара Алексеевича в этой истине. Но Девушкин твердо уже убежден в непреложности закона чинопочитания, основанного на умении «задавать тону» одного человека перед другим. Макар оказывается неспособным даже здесь увидеть сердечное участие, его вполне заменяет блеск генеральского мундира. И благодарит он, по определению В.Е. Ветловской, «не человека, не «брата» <...> а самую эту дистанцию - в крайней, в фантастической удаленности верхнего и нижнего её пределов. <...> это благодарность уже не человека, а «ветошки» и «пуговки» и потрясение этой «ветошки» и «пуговки» перед величием и красотой мундира, с которьш все в порядке» (48; 158). Не случайно поэтому звучит следующее откровение Макара Алексеевича: «...клянусь Вам, что не так мне сто рублей дороги, как то, что его превосходительство сами мне, соломе, пьянице, руку мою недостойную пожать изволили! Этим они меня самому себе возвратили. Этим поступком они мой дух воскресили, жизнь мне слаще навеки сделали...». Девушкин, действительно, был безмерно унижен в истории с пуговкой, но генеральская милость позволила ему хоть сколько-нибудь оправиться от пережитого горения «в адском огне». Растоптанное самолюбие Макара вновь обретает жизнеспособные силы. Ведь в собственных глазах, благодаря генеральскому рукопожатию, он поднимается на порядок выше.

Искаженное гордыней сознание не позволяет герою давать обстоятельствам объективную оценку. Макар Девушкин не может в покровительстве своего начальника увидеть искреннее сочувствие, не может оценивать его помощь со спокойной благодарностью. «Амбиция», пригретая и взлелеянная Макаром, и здесь сослужила ему свою пагубную службу. Все благодеяние «его превосходительства» он рассматривает применительно к своей «репутации», да и вообще ко всем жизненным ситуациям подходит с одной-единственной меркой ценностей. Меркой собственной гордости. Такой подход к происходящему, естественно, грешит односторонностью. Жизнь вместо её действительного многообразия и пестроты представляется исключительно в одном свете: как поиск, достижение и охранение своей репутации. Для самого человека подобная оценка действительности тоже оборачивается драмой: кроме себя, своей «амбиции» он не видит ничего и никого. А «амбиция» (гордость) его при этом только терзает, требует постоянного подтверждения положения и статуса. И совсем не случайно, вероятно, Макар впервые подписывается в этом письме к Вареньке как её «достойный друг». До этого он именовал себя или покорнейшим слугою, или искренним, истинным, верным другом, или просто любящим Макаром Девушкиным. Значит, все же что-то изменилось в самооценке Макара, если появляется такая исполненная чувства собственного достоинства подпись. Впрочем, герой в письме прямо указывает на произошедшие в нем перемены в связи с генеральским рукопожатием: «...они меня самому себе возвратили», «мой дух воскресили». В чем заключается воскрешение духа, - понятно: в возвращении «репутации». И пускай это возвращение стоило ему бесконечного перед тем унижения и «разоблачения», все же результат того стоил. Теперь Макар Алексеевич может быть твердо уверен, что он не «того да сего»; если уж сам генерал обращается с ним, как с равным, то он, действительно, «достойный» друг Вареньки.

«...Душа, объятая гордостью, - пишет святитель Игнатий Брянчанинов, - неспособна ни к смирению, <...> ни к милости...». Но, как показывает Достоевский, помраченный гордостью человек неспособен даже принять милость (это при условии, что благодеяние оказывается нелицемерно и искренне). Эта мысль - ответ писателя прекраснодушным социалистам, мечтающим создать рай земными благами.

Все предыдущие фрагменты романа убеждали читателя в том, что оказывать милосердие - задача сложная, под силу лишь нравственно совершенной личности. В истории благодеяния «его превосходительства» Достоевский подходит к этой же проблеме с другой стороны и обнаруживает, что и здесь ожидает спасителей человечества - социалистов непременный просчет.


Смирнова Любовь Николаевна



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


Утопическое будущее в эсхатологии
«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Вопрошающая стихия жизненных истин: Пьер Безухов
Автобиография как жанровая модификация мемуаристики: канон и жанровые вариации
«Герои времени» в «Некрополе» В. Ходасевича
Вернуться к списку публикаций