2012-08-11 17:02:58
ГлавнаяЛитература — Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»



Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»


Уже в первых откликах на роман «Бедные люди» критика как одну из самых значительных и художественно выразительных выделила сцену благодеяния «его превосходительства» Макару Алексеевичу. В.Г. Белинский, восхищаясь мастерством молодого таланта в изображении бедного человека, заметил в личном разговоре с Достоевским: «Да ведь этот ваш несчастный чиновник — ведь он до того заслужился, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей - он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого, как он, мог пожалеть «их превосходительство», как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, - да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали». Конечно, Белинский оценил этот эпизод в русле своих социальных убеждений, усмотрев в авторе «Бедных людей» прежде всего обличителя общественного зла. Но главное критик отметил прозорливо и точно: в этой сцене, пожалуй, значительнее, чем в других эпизодах, проявляется заветная мысль писателя.

Достоевский ставит здесь своего героя впервые в положение облагодетельствованного и тем самым принципиально меняет вокруг него обстановку. До этих пор Макар Алексеевич, несмотря на всю свою «недостаточность» и нищету, находился в приятном и утешительном для него положении благодетеля. Такая роль, хотя и требовала почти непосильных материальных издержек, зато необыкновенно возвышала его в собственном мнении, доставляя ни с чем не сравнимое удовольствие. Макар не раз признается возлюбленной, что делать подарки для неё ему очень приятно и радостно. Точно так же особенное утешение Девушкину приносит собственное милосердие по отношению к несчастному чиновнику Горшкову. Мы уже отмечали, что безнадежное положение соседа для Макара Алексеевича становится подтверждением собственной состоятельности, а возможность благодетельствовать ему становится для него, по существу, удовлетворением своей «амбиции». С оттенком сентиментальной чувствительности и оскорбительной для бедного человека снисходительности описывает Макар Алексеевич Вареньке удручающее положение своего соседа, свои действия при этом объясняя как покровительство и благодеяние. Какое-то далекое от искреннего сопереживания торжество и горделивое самоуслаждение слышится в последних строках письма о Горшкове: «Жаль, жаль, очень жаль его, маточка! Я его обласкал. Человек-то он затерянный, запутанный, покровительства ищет, так вот я его и обласкал». Макар Алексеевич не в силах скрыть той меры удовольствия, которую доставляет ему социальная и материальная ущербность Горшкова, прибегнувшего к нему за помощью. Ослепленный собственной мнимой «достаточностью», Девушкин забывает, что роль униженного просителя ему тоже принадлежит в полной мере, что зависеть от милости благодетелей трудно. И словно ответом Провидения на сердечную холодноватость и до известной степени нравственную глухоту Макара служит благодеяние ему «его превосходительства». Примечательно, что этот эпизод следует сразу после истории Горшкова, и потому напрашивается мысль об особенной взаимосвязи двух фрагментов романа.

Ещё совсем недавно Макар с нескрываемым удовольствием рассказывал Вареньке о собственном милосердии по отношению к «затерянному» и «запутанному» Горшкову, подчеркивая каждый жест своего просителя, каждую деталь в его поведении и облике. И вот он уже сам попадает в мучительную и страшно неловкую ситуацию всеобщего пристального внимания, а в результате ещё и вынужден оказаться в положении облагодетельствованного. Словом, по злой иронии судьбы (или всё же по справедливому закону Христа, утвердившего принцип непременного возмездия: «...как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними...» (Мф., 7, 12); «...какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф., 7; 2) ) жизненные обстоятельства героя здесь во многом повторяют историю несчастного Горшкова, с той только разницей, что на этот раз через унижения должен пройти сам Макар. Впрочем, если сопоставлять положение Девушкина в сцене благодеяния ему «его превосходительства» и обстоятельства Горшкова в сходной ситуации, становится очевидно, что Макару Алексеевичу покровительство и помощь генерала обошлись меньшим уничижением. И тем не менее, сам Макар, описывая Вареньке происшествия этого дня, в первой же строке своего письма замечает, что «взволнован страшным происшествием». Что же такого ужасного могло случиться с Девушкиным, если в результате и голова его «вертится кругом», и даже о красоте слога нет у него сил заботиться? Событие, которое так потрясло Девушкина, на первый взгляд, особенного ничего в себе не таит: герой ошибся по невнимательности, переписывая важную бумагу, и вследствие этого вызван генералом для «распеканции». Но положенного в этом случае наказания Макар Алексеевич не получает: растроганный жалким видом своего подчиненного «его превосходительство» сменяет справедливый гнев на неожиданную милость. Вместо ожидаемого неудовольствия - помощь в размере ста рублей. Вот, в сущности, и всё «страшное происшествие». И тем не менее что-то до глубины души потрясло Девушкина в этой истории, эмоциональный фон речи создает даже ощущение некоторого помешательства героя: «Голова моя вертится кругом. Я чувствую, что все кругом меня вертится. Ах, родная, что я расскажу вам теперь! Вот мы и не предчувствовали этого. Нет, я не верю, чтобы я не предчувствовал; я все это предчувствовал. <...> Я даже намедни во сне что-то видел подобное». Макар, действительно, не просто «взволнован» случившимся, но именно растерзан, доведен до огромного нравственного потрясения. Сбивчивая, несвязная речь героя как нельзя лучше отражает взбудораженное его сознание. Принимая во внимание, что внешне ничего драматического для Макара не происходит, необходимо в поиске причин его волнения сосредоточить внимание на всякого рода попутных деталях и замечаниях, которыми он поясняет произошедшее событие.

Досадная ошибка в казенной бумаге становится для Макара Алексеевича тем самым обстоятельством, которое повлекло за собой все последующие переживания и волнения. Находящийся на самой нижней ступени социальной иерархии герой как настоящее бедствие оценивает предстоящий неприятный и не предвещающий ничего хорошего разговор с важным генералом. Томительные предчувствия чего-то неотвратимо надвигающегося страшного овладевают Макаром уже с самого раннего утра того дня, когда и случилось «страшное происшествие». Очень проницательно и точно внутреннее состояние героя определила исследовательница В. Ветловская. Она обратила внимание на повторяющийся мотив «ни жив ни мертв» в этом письме Девушкина: «Я в последнее время и не глядел ни на кого. Чуть стул заскрипит у кого-нибудь, так уж я и ни жив ни мертв». «Когда Макара Алексеевича вызывают к его превосходительству <...>, - справедливо замечает В. Ветловская, - этот вызов звучит для него как звук трубы в Судный день»: «Я прирос к стулу <...> но вот опять начали над самым ухом моим: дескать, Девушкина! Девушкина! Где Девушкин? <...> Я помертвел, оледенел, чувств лишился, иду - ну, да уж просто ни жив ни мертв отправился. Ведут меня через одну комнату, через другую комнату, через третью комнату, в кабинет - предстал!». Первобытный страх испытывает герой от одной только вероятности быть замеченным, оказаться лицом к лицу перед сильными мира сего. Макара охватывает какое-то подсознательное, не контролируемое разумом чувство панического ужаса ещё даже до того, как реально возникает угроза столкнуться с теми, от кого так старательно он прячется: «Вдруг слышу <...> зовут меня, требуют меня, зовут Девушкина. Задрожало у меня сердце в груди, и уж сам не знаю, чего я испугался; только знаю то, что я так испугался, как никогда ещё в жизни со мной не было». Повода для действительно обоснованного страха Макар не имеет, но зато есть выдуманный человечеством, закрепленный табелью о рангах и прочно усвоенный Макаром Алексеевичем закон чинопочитания. Он-то и предписывает (разумеется, негласно, в порядке естественного хода вещей) находящемуся на нижней ступени социальной иерархии человеку необходимость свято чтить положение тех, кому посчастливилось оказаться на порядок выше. Чтить именно саму принадлежность к «касте», не обращая при этом никакого внимания на человека, который занимает положение. Этот же закон слепого чинопочитания провоцирует страх и трепет перед вышестоящими при одной только мысли обнаружиться и «предстать» перед ними. Одним словом, преклоняясь перед химерами чина, положения и состояния, каждый забывает о подлинной ценности человеческого общения. А сама сущность человеческих отношений неизбежно сводится к вынужденному определению разницы занимаемых людьми положений в иерархической структуре общества. Конечно, такая ограниченная логика взаимоотношений есть следствие секуляризованного, оторванного от духовной» основы мироощущения. Это прежде всего показатель отсутствия духовной вертикали в обществе и в сознании каждой отдельно взятой личности. Достоевский проницательно определил болезнь современного ему общества, направляясь в своих размышлениях значительно дальше прекраснодушных и в общем-то наивных социалистов-утопистов. Проблема заключается не в имущественном неравенстве и, конечно, не в разнице положений, а непосредственно в самом человеке, вследствие своей греховной помраченности не способном противостоять безнравственным, противоестественным законам общества. Так, не в силах оказать сопротивление подавляющей власти социальной иерархии главный герой Макар Девушкин. Он, убежденный, что всякие чины и положения даются самим Богом (отсюда: «Я со слезами на глазах каялся вчера перед Господом Богом, чтобы простил мне Господь <...> ропот, либеральные мысли, дебош и азарт»), в то же время напрочь забывает о высоком призвании и предназначении любого человека, независимо от его роли в обществе. Макар Алексеевич твердо уверен, что существующий порядок вещей есть незыблемая, данная раз и навсегда Творцом модель общественного устройства. Именно поэтому звучат с его стороны покаянные нотки за бунтарские рассуждения о несправедливости жизни, высказанные в момент душевного смятения. По сути, такое осмысление бытия не предполагает резко отрицательных последствий для того, кто в подобном ключе оценивает действительность. Более того, такая нравственно-философская позиция по отношению к социальным обстоятельствам способствует формированию у человека христианского подхода к жизненным обстоятельствам. Суть такого подхода сводится к простой и, в принципе, естественной для сохранившего в себе зачатки духовности человека формуле смирения: «повинуйтесь господам своим <...> со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как человекоугодники, но <...> служа с усердием, как Господу, а не как человекам» (Ефес., 6, 5-7). Конечно, человеку современной Достоевскому эпохи, непременно в той или иной степени знакомому с просветительскими идеалами горделивого, оторванного от духовных основ разума, невнятными кажутся аргументы христианских учителей церкви. И даже если внешне человек согласен с вечно несправедливым мироустройством, ощущая за всем этим присутствие и волю Бога, внутренняя его установка по отношению к социальным обстоятельствам даже отдаленно не напоминает смирение христианина. Секуляризация сознания неизбежно приводит к ограниченному восприятию общественных отношений, определяет, по сути, два возможных варианта существования человека в этом дисгармоничном мире, где обязательно присутствует досадная иерархия положений. Один вариант предложен радикально настроенными просветителями и их многочисленными последователями: необходимо реформировать (можно даже революционным путем) безнравственное общество и таким образом восстановить историческую справедливость, уравняв всех в правах. Другими словами, вызов общественно-политическим институтам можно считать в определенном смысле необходимым для человека условием социально-активной позиции. Другой вариант поведения человека в больном обществе есть не что иное, как результат долгого и мучительного приспосабливания его к общественным отношениям. Такая адаптация, к сожалению, неизбежно влечет за собой компромисс с совестью (причем, независимо от того, на какой ступени общественного положения находится человек), потому что главный закон, которому должен следовать каждый, подчинившийся власти социальной иерархии, - это закон унизительного чинопочитания. Обе модели поведения в обществе - следствие греховной помраченности природы человека. И та и другая, по Достоевскому, губительны для личности, ибо непременно разрушают её. Сохранить нравственное достоинство в уродливом обществе можно лишь одним способом: постоянной памятью о высоком предназначении человека. Созданный по образу и подобию Бога человек призван всю свою сознательную жизнь совершенствоваться, чтобы хотя отчасти приблизиться к сияющему идеалу Христа. Духовная составляющая, таким образом, для нравственного самосохранения личности имеет принципиальное значение. Что происходит в том случае, когда человек теряет опору непреходящих христианских ценностей, Достоевский показывает примером своего главного героя Макара Девушкина.



← предыдущая страница    следующая страница →
123




Интересное:


«Картина человека» во внутреннем мире драматургии Н.В. Гоголя
Эсхатология как герменевтика
Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема
Монархическая утопия в эсхатологии
«Курсив мой» Н. Берберовой: эссеизация автобиографии и осознание себя во времени
Вернуться к списку публикаций