2012-08-11 11:05:17
ГлавнаяЛитература — Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема



Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема


Маршрут к дому невесты, описанный Феклой, в контексте гоголевской модели мира представляется как фантасмагорическое пространство, наподобие того, что встречается в «Петербургских повестях». В этом «обманном» пространстве «персонажи и не могут не сбиться с пути, ибо на каждом шагу их подстерегают разнообразные искушения и соблазны, видения и миражи, прямо или косвенно указывающие на присутствие демонологических существ».

Характерно, что в тех же самых пространственных координатах разворачивается действие «петербургской поэмы» Ф.М. Достоевского «Двойник» (1846). Более того, границы миражного, профанного и вполне понятного, осязаемого мира у Гоголя в «Женитьбе» и у Достоевского в «Двойнике» пролегают по одной и той же улице.

«Господин Голядкин никаким ужe образом не мог сомневаться, что он находится не в тридесятом царстве каком-нибудь, а в городе Петербурге, в столице, в Шестилавочной улице» (Двойник; I, 147).

В этом смысле предостережение Феклы в «Женитьбе» - «ты к швее не заходи» (IV, 117) - оказывается весьма символичным.

Оно связано с пониманием разрушительной природы женского начала. Так полную деконструкцию человеческого облика можно увидеть, например, в брачных мечтах Агафьи Тихоновны.

«Агафья Тихоновна. ... Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича - я бы тогда тотчас же решилась» (IV, 141).

Идея выбора в комедии «Женитьба» обнажает еще одну, этическую, границу внутреннего мира. Подколесин, отказавшись от брака, выбрал «естественное, мужское (то есть, собственно человеческое) состояние» и отверг катастрофическое подчинение себя женщине. В общем контексте гоголевского творчества он представляет тот тип героев, которые устояли перед женскими инфернальными чарами. (К этому типу относятся также Шпонька и Хома Брут). Однако если в ранних повестях связь женщины с потусторонним миром была явно обозначена (панночка в «Вие»), то в «Женитьбе» на это указывают лишь смутные ощущения необъяснимой тревоги, беспокойства Подколесина, персонажа, находящегося на границе двух миров.

«Подколесин. Да врешь, я посмотрю в зеркало; где ты выдумала седой волос? Эй, Степан, принеси зеркало! Или нет, постой, я пойду сам. Вот еще боже сохрани. Это хуже, чем оспа» (IV, 115).

В «Ревизоре» границы внутреннего мира также указывают на устойчивые пространственно-временные оппозиции, развивающиеся в едином целом комедии. В общих чертах они напоминают два мира - бытовой и мистический, - сложно взаимодействующих друг с другом в прозе Гоголя. В частности, в названной комедии речь также идет о двух типах пространственно- временного континуума. Первый тип разворачивается как модель уездного города, второй - как иллюзорные, профанные пространство и время, связанные с фигурой инкогнито.

Мир, построенный на подобной антитезе, является постоянным объектом гоголевского творчества. В драматургии он создан по тем же законам, по которым строился в ранних повестях. «В творческой фантазии Гоголя как будто встают две струи, две различных стихии, порождая два различных порядка чувств, настроений и образов, - писал В.Ф. Переверзев, имея в виду сборник «Вечера на хуторе близ Диканьки». - С одной стороны, перед вами обыденная жизнь. ... С другой стороны, рядом развертывается иная жизнь, полная страха и опасностей...».

В «Ревизоре» взаимопроникновение этих «стихий» идет по нарастающей, что, в конце концов, приводит к обнажению границ внутреннего мира и размыканию их «во вне» в знаменитой «немой сцене».

Хронотоп комедии, как «существенная взаимосвязь временных и пространственных отношении, художественно освоенных в литературе», явно неоднороден. Как любому произведению драматического рода, ей свойствен темпоритм, который, по замечанию А.Н. Зорина, зависит от взаимодействия в тексте двух времен - времени драматического (фабульного, времени развития действия) и времени недраматического (реального, времени читателя или зрителя драмы): «При пересечении этих времен читатель и зритель забывает, где находится». Так рождается мир уездного города. Жизнь в нем вполне самодостаточна, автономна и не подвержена влияниям извне.

«Городничий. Эк куда хватили! ... В уездном городе измена! Что он, пограничный, что ли? Да отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь» (IV, 10).

Город представляется единым целым, замкнутым в пределах собственного времени. Оно здесь закольцовано и максимально замедлено. По наблюдениям М.М. Бахтина, в таком хронотопе «нет событий, а есть только повторяющиеся «бывания». Время лишено здесь поступательного исторического хода». Хронология действий и поступков внутри этого мира стирается и вообще исчезает, так что восстановить в памяти какое-либо событие порой бывает очень сложно. Вот и спешат Бобчинский с Добчинским, перебивая друг друга, рассказать о «чрезвычайном происшествии».

«Добчинский (перебивая). Э, позвольте, Петр Иванович, я расскажу.

Бобчинский. Э, нет, позвольте уж я... позвольте, позвольте... вы уж и слога такого не имеете...

Добчинский. А вы собьетесь и не припомните всего.

Стремление «припомнить все», обозначив таким образом свое присутствие на месте развернувшихся событий, является определяющим для жителей уездного города. Каждый из них имеет тайное желание вырваться за пределы закольцованного времени, сказать остальному миру, что они есть. Бобчинский видит единственную возможность попросить Хлестакова сказать в Петербурге «всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский» (IV, 72). Другие герои комедии, по наблюдениям В.И. Мильдона, напрямую выказывают намерение уехать из этого города: «А что в первую очередь приходит на ум Городничему, когда он убеждается, что женитьба Хлестакова на его дочери - решенное дело? - Как он уедет отсюда, и везде на станциях ему будут подавать лошадей без очереди. Вон из города - первая мысль и у его жены, мечтающей, какой дом она заведет в Петербурге». Границ перед ними нет, они их преодолели в своей безудержной фантазии.

С одной стороны, в городе, где время лишено поступательного исторического движения, существует особая, мнимая хронология. По словам Добчинского, Хлестаков приехал «на Василья Египтянина» (IV, 20). Но такого святого в православном календаре нет.

Профанный характер календарного времени усиливает уникальные свойства места разворачивающихся событий. Оно также «наделено способностью разрушать любую логику». Оно все втягивает внутрь (ср.: падение Бобчинского внутрь комнаты, где разговаривают городничий и Хлестаков), и у героев нет сил, чтобы этому противостоять.

Важной чертой замкнутого хронотопа уездного города становится идейная однородность и непроницаемость извне. Событие, выбивающееся из представлений городского общества об устоявшемся порядке вещей (вроде получения известия о ревизоре), воспринимается ими как грубое нарушение границ со стороны «другого» мира.

«Аммос Федорович. ... Это значит вот что: Россия... да... хочет вести войну, и министерия-то, вот видите, и подостлала чиновника, чтобы узнать, нет ли где измены» (IV, 10)

«Почтмейстер. А что думаю? война с турками будет» (IV, 14).

Характерно, мотив «чужого», «неродного» герою пространства некоторые исследователи выделяют как типологическую черту драматического хронотопа в целом. В мире гоголевских комедий вторжение «чужого» происходит в значительной мере случайно, неожиданно, вопреки закономерному развитию событий. Такова в «Ревизоре» весть о появлении Хлестакова:

«Бобчинский. Чрезвычайное происшествие!

Добчинский. Неожиданное известие!» (IV, 16).

Подколесин в «Женитьбе» недоумевает:

«Подколесин. Да дело ни за чем не стало, а только странно...

Кочкарев. Что же странно?

Подколесин. Как же не странно: все был неженатый, а теперь вдруг - женатый» (IV, 119).

Ихарев в «Игроках», еще не зная, что обманут:

«Ихарев (один). Каков ход приняли обстоятельства! А? Еще поутру было только восемьдесят тысяч, а к вечеру уже двести. А?» (IV, 207).

В данных случаях хронотоп, развивающийся на основе случая - внешней оболочки «миражной» интриги, - можно назвать иллюзорным, поскольку он в немалой степени сотворен воображением героев.

Иллюзорные время и пространство, созданные болтовней Хлестакова, существенно отличаются от времени и пространства уездного города. Иллюзорный, миражный Петербург имеет мало общего с реальным. Его пространство разомкнуто и безгранично расширено. Хлестаков, как и Кочкарев в «Женитьбе», с «легкостью необыкновенной» (IV, 51) пересекает любые границы. Им тоже движет стремление «избавиться от себя», перебраться в «чужое», более ценимое социальное пространство. В иллюзорный Петербург Хлестакова суп в кастрюльке приезжает на пароходе прямо из Парижа, не успевая остыть (IV, 52), что свидетельствует о «малом сопротивлении материальной среды», «сверхпроводимости» такого пространства. Время бежит там с громадной скоростью, и вообще количественная мера вещей и явлений в миражном хронотопе чрезвычайно высока («арбуз в семьсот рублей» (IV, 52), «тридцать пять тысяч курьеров» (IV, 54)).

Подобные иллюзорные пространство и время на какой-то момент полностью завладевают городским обществом. По замечанию Ю.В. Манна, «с появлением мнимого ревизора цикличность оказалась взорванной, события пошли по возрастающей линии, возникла история...».

Границы между двумя типами драматургического хронотопа в комедии достаточно обнажены. По-видимому, это именно те случаи, когда во внутреннем мире происходит нарушение классических законов (единств) драматургии. «Для классической пьесы характерна такая компоновка материала, когда сцена ни на минуту не остается пустой, из одного явления в другое переходит минимум один персонаж, образуя род живой цепочки». В «Ревизоре» это правило игнорируется несколько раз. Сначала сцена делается пустой между 4 и 5 явлениями III действия, когда Осип и Мишка унесли чемодан Хлестакова в комнату в доме Городничего, а персонажи следующего явления еще не показались на сцене (IV, 47). С этого момента Хлестаков уже на правах гостя удивляет местное общество рассказами о диковинном Петербурге. Городские чиновники никогда не были в столице, они никогда не видели ревизора. Но вот «ревизор» здесь, и для уездного общества он абсолютно изоморфен тому («иному») великолепному, пышному миру. Очевидно, с этого момента активно развивающийся миражный хронотоп выходит на первый план.

Второй условной границей, возвращающей приоритет городскому циклическому времени, можно считать ситуацию 16 явления IV действия (IV, 86). Хлестаков собирается уезжать, напоследок занимает у Городничего еще 400 рублей, ему подают лошадей, и сцена вновь оказывается пустой. Последним аккордом, сигнализирующим о прекращении действия миражного времени, является звон колокольчика. Иллюзорное пространство, в котором еще продолжают некоторое время пребывать Городничий с супругой, служит теперь лишь для оттенения собственного хронотопа уездного города.

Все действие комедии течет в медиативном пространстве, положении между получением известия о ревизоре и финальными словами Жандарма. Одна граница отделяет внутренний мир от пре-бывания в бессобытийном состоянии, вторая, напротив, является маркером неизбежной остановки времени. Появление Хлестакова, вся история его похождений в городке - все оказалось эпизодом, вставкой в ход событий. Г.А. Гуковский отмечает, что «с той минуты, как в конце пятого действия жандарм объявил о приезде чиновника из Петербурга, все стало на свои места и вернулось к исходной позиции». А.Н. Зорин остроумно характеризует время, прошедшее с момента получения письма Чмыхова до появления Жандарма, как авантюрное, подмечая аналогию между ним и временем авантюрного романа: «Ожидаемый ревизор появляется независимо от усилий чиновников. Сама ситуация ревизии всего города и уезда остается неизменной».

Однако ситуации первого и пятого действий комедии все же существенно отличаются друг от друга. До появления Хлестакова городское пространство втягивало в себя предметы внутреннего мира.

«Городничий. Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор - черт их знает откудова и нанесут всякой дряни! (IV, 23).

Напротив, после его отъезда границы города стали размыкаться. Городничий уже мыслями за его пределами.

«Городничий. ...Случится, поедешь куда-нибудь - фельдъегеря и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!» И там на станциях никому не дадут, все дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и в ус не дуешь» (IV, 90).

Границы внутреннего мира, равно как и границы текста становятся условными, эфемерными и, в конце концов, пропадают совсем. По мнению Л.B. Карасева, «Гоголь делает все для того, чтобы финал ... оказался так или иначе разомкнутым. ... Сам текст ... как бы замирает, застывает в смысловой недосказанности».

Границы исчезают, и городское общество окаменевает от нахлынувшего ужаса. Герои, действовавшие в ограниченном пространстве внутреннего мира пьесы, оказались не в силах вынести внешние по отношению к нему обстоятельства. Истинный ревизор, который в пьесе лишь назван, не появляется на сцене именно потому, что не принадлежит внутреннему миру комедии. «Ревизор этот - наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя», - так Гоголь прокомментировал финал собственной пьесы в «Развязке «Ревизора» (IV, 408). Поэтическая формула «вдруг и разом» становится ключом к пониманию природы гоголевской драматургии в целом. «Вдруг и разом» в «Женитьбе» и «Игроках» происходит размыкание границ вовне. Герои комедий уезжают в тот момент, когда им необходимо остаться. Возникает мнимый финал, «финал без конца», что придает происходящему всеобщий, вневременной, универсальный характер.



← предыдущая страница    следующая страница →
123456789




Интересное:


Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»
О двух особенностях лирики Бродского
Внутренний мир драматургии Н.В. Гоголя
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Образ апокалиптической катастрофы
Вернуться к списку публикаций