2012-08-11 11:05:17
ГлавнаяЛитература — Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема



Внутренний мир пьес Н.В. Гоголя как литературоведческая проблема


«Женитьба» - «совершенно невероятное событие в двух действиях» - оттого и «невероятно», что происходит вопреки ожиданиям адресата и совершается исключительно в соответствии с внутренней логикой комедийного мира пьесы. Комедия завязывается вокруг банальной ситуации: холостяк Подколесин лежит на диване с трубкой и сам с собой рассуждает, нужно ли ему жениться. Герою доставляет необыкновенное удовольствие вновь и вновь мысленно переживать женитьбу, думать о ней, разговаривать со свахой, которая «вот уж три месяца ходит» (IV, 114), но всякий раз выходит одно:

«Подколесин. Подумаем, подумаем, матушка. Приходи-ка послезавтра. Мы с тобой, знаешь, опять вот эдак: я полежу, а ты расскажешь...

Фекла. Да помилуй, отец! уж вот третий месяц хожу к тебе, а проку-то ни насколько. Все сидит в халате да трубку знай себе покуривает.

Подколесин. А ты думаешь, небось, что женитьба все равно что «эй, Степан, подай сапоги!». Натянул на ноги, да и пошел? Нужно порассудить, порассмотреть» (IV, 114).

Непрестанное стремление «думать» помещает героя в некую иллюзорную среду, подобную миру фантазий и сновидений. Эта среда расплывчата, туманна, не имеет пространственных и временных пределов и, несомненно, комфортна для персонажа. Женитьба, напротив, становится для Подколесина границей, переходом из этого иллюзорного состояния в другое, более конкретное и осязаемое. Его пугает то, что реальная ситуация не предполагает повторений и исключает движение в обратную сторону. Подколесин совсем не прочь жениться, вкусить блаженство, «которого даже не выразишь, да и слов не найдешь, чтобы выразить» (IV, 165). Однако «невозможность выразить словами» как раз и служит главным препятствием к женитьбе. Ведь теперь ему нравится вести долгие разговоры со свахой, под разными предлогами выпытывать у Степана, как отнесутся к предстоящей свадьбе портной или сапожник.

«Подколесин. А у портного был?

Степан. Был.

Подколесин. Что ж он шьет фрак?

Степан. Шьет.

<...>

Подколесин. А не спрашивал он, на что, мол, нужен барину фрак?

Степан. Нет, не спрашивал.

Подколесин. Может быть, он говорил, не хочет ли барин жениться?

Степан. Нет, ничего не говорил» (IV, 110).

В конце концов, желание вступить в брак оказывается побежденным страхом перед ним. В своем заключительном монологе перед прыжком в окно Подколесин проговаривается:

«Подколесин. Однако ж что ни говори, а как-то даже делается страшно, как хорошенько подумаешь об этом» (IV, 166).

Одна пограничная ситуация сменяется другой. Преодолеть реальную границу - «А вот окно открыто; что, если бы в окно?» (IV, 166) - герою оказывается легче, чем границу условную, границу отделяющую холостяка от женатого человека.

Исследователи связывают этот непреодолимый страх Подколесина со «сквозным мотивом мужского предчувствия катастрофической, разрушительной природы женского начала и - отсюда - опасностей брака». Женобоязнь мужчины воплощается уже в мире первых гоголевских повестей в образах ведьм и ведьмоподобных женщин. В «Женитьбе» также есть указание на принадлежность женщины другому пространству. Граница, отделяющая женихов от него, - дверь в спальню Агафьи Тихоновны. В сцене подглядывания преодолеть эту границу удается только одному персонажу - Кочкареву.

«Фекла. Бесстыдник! Говорят тебе, еще одевается.

Кочкарев. Эка беда! что ж тут такого? Ведь только посмотрю, и больше ничего. (Смотрит в замочную скважину).

Жевакин. А позвольте мне полюбопытствовать тоже.

Яичница. Позвольте взглянуть мне только один разочек.

Кочкарев (продолжая смотреть). Да ничего не видно, господа» (IV, 132-133).

Кочкарев принадлежит к тому типу гоголевских драматических героев, которые пересекают границы с необыкновенной легкостью. Ю.М. Лотман полагает, что такими героями движет «стремление избавиться от себя», которое заставляет их «пространственно членить мир на свое - лишенное социальной ценности - и высоко ценимое чужое пространство. Все жизненные устремления их направлены на то, чтобы жить в чужом пространстве».

Генетически восходящий к классическому образу комедийного плута и сводника, Кочкарев, тем не менее, ломает устойчивый стереотип активного волевого персонажа, «предприимчивого малого» вроде Скапена или Фигаро, который твердо знает то, «чего не знает никто», и уверенно ведет действие к поставленной цели. Художественная традиция, которая является «одним из активно формообразующих элементов» в структуре внутреннего мира, в гоголевской драматургии подвергается значительной трансформации.

Гоголевский драматический герой, равно как и герой русской прозы 20-х - 30-х годов XIX века находился под влиянием эстетики романтизма. Стержнем романтического сюжета служила «злая воля главного героя».

Персонаж, наделенный дьявольской, адской, сверхъестественной силой (Демон, Арбенин и пр.), выступал главным действующим лицом, без которого романтическое событие оказывалось невозможным. Однако уже в первой трети XIX века границы романтической эстетики начали стремительно размываться, и герой в значительной мере утрачивал свою демоническую активность.

У Гоголя романтический герой эволюционировал в нечто противоположное. Романтизм вступил в «комедийный период» развития. Кочкарев оказался пародией на сюжетную функцию персонажа романтических произведений. Проявляющий поистине демонический темперамент, он все же не носитель абсолютного зла. У него нет и злой воли. Одна только безудержная, бесцельная активность, которая в конечном итоге не может сдвинуть Подколесина с места. Но именно благодаря ей персонажи типа Кочкарева делают любую границу внутреннего мира сверхпроницаемой.

Имитируя волевую деятельность, такие герои движут миражную интригу. «На самом деле, - пишет Ю.В. Манн, - деятельность Кочкарева бесцельна, бессмысленна и, уж во всяком случае, не ведет ни к какому результату». Начинает он с совершенно бескорыстного желания помочь своему нерешительному другу жениться.

«Кочкарев. ... Здесь нет ничего такого. Дело христианское, необходимое даже для отечества. Изволь, изволь: я беру на себя все дела» (IV, 117).

Причем, это желание изначально имеет весьма противоречивую психологическую мотивировку. Кочкарев бросается устраивать судьбу Подколесина после сцены с Феклой, где высказывает недвусмысленное отношение к браку.

«Кочкарев. ... (Увидев Феклу.) Ты как здесь? Ах, ты!.. Ну, послушай, на кой черт ты меня женила?

Фекла. А что ж дурного? Закон исполнил.

Кочкарев. Закон исполнил! Эк невидаль, жена! Без нее разве я не мог обойтись?» (IV, 115).

Столь резкий переход высвечивает иллюзорность, призрачность границ между «своим», лишенным социальной ценности пространством Кочка- рева и «чужим», более значимым для него полем деятельности. Он практически мгновенно и безболезненно совершает этот переход. Ближе к финалу Кочкарев уже полностью завладел жизненным пространством жениха и, кажется, готов жениться вместо Подколесина.

«Кочкарев. Иван Кузьмич, ну я тебя прошу. Если не хочешь для себя, так для меня, по крайней мере. ... Ну, вот я и на коленях! Ну, видишь сам, прошу тебя. Век не забуду твоей услуги, не упрямься, душенька!» (IV, 160).

Между тем он не чувствует себя чужим ни в комнате друга-холостяка, ни в доме Агафьи Тихоновны. В то же время Подколесин никак не может решиться покинуть пределы «своего» мира. Этот герой рад всякому поводу, лишь бы остаться на месте: то его не устраивает цвет жилета, то, вдруг, он начинает бранить прачку, которая «так скверно накрахмалила воротнички» (IV, 120). Наконец, облачившись во фрак, заявляет Кочкареву, что не готов к сватовству:

«Подколесин. ... Послушай, Илья Фомич. Знаешь ли что? Поезжай-ка ты сам.

Кочкарев. Ну вот еще; с ума сошел разве? Мне ехать! Да кто из нас женится: ты или я?

Подколесин. Право, что-то не хочется; пусть лучше завтра» (IV, 120).

В данном случае происходит профанирование обряда инициации, связанного с проблемой брака. Исследователи уже обращали внимание на то, что этот обряд является «магистральным сюжетом» гоголевского творчества, взятого в аспекте мифопоэтики». Если сюжетная структура гоголевской прозы ориентируется в основном «на миф, а не на сказку», то в драматургии, напротив, наблюдается преобладание сказочных элементов. Как и в волшебной сказке, инициальная схема определяет структуру комедии «Женитьба». Герой (Подколесин) все же совершает путешествие «за тридевять земель» (в дом Агафьи Тихоновны) в поисках невесты. В путешествии ему помогает «чудесный помощник» (Кочкарев). Профанный характер гоголевского сюжета заключается, однако, в том, что в результате «испытаний» герой не приобретает нового качества. «Переходный обряд» оканчивается неудачей.

В комедии изначально заданы условия, влекущие именно такую развязку. Суеверные предзнаменования - жених пропустил мясоед и разбил зеркало - и нарушение обряда - Кочкарев оттеснил от предбрачных хлопот сваху - лишили внутреннего смысла сам ход инициального действия.

Сватовство начинается вопреки всем нормам и правилам. «До абсурда доводится не только скорость развития событий, но и сам канон сватовства и женитьбы», - отмечает современный гоголевед. Понятному и обжитому миру Подколесина противостоит «область исчезновения «в никуда».

«Подколесин (один). ... Однако ж что ни говори, а как-то даже делается страшно, как хорошенько подумаешь об этом. На всю жизнь, на весь век, как бы то ни было, связать себя, и уж после ни отговорки, ни раскаянья, ничего, ничего - все кончено, все сделано» (IV, 166).

Последовавший за этим монологом прыжок в окно оказался действием волевым и глубоко осмысленным. Стремление «порассудить», «порассмотреть» все же выводит его за пределы миражного мира. Профанному, иллюзорному, лишенному всяческих границ пространству Подколесин предпочел мир вполне понятный и четко локализованный.

«Голос извозчика. Подавать, что ли?

Голос Подколесина. На Канавку, возле Семеновского мосту» (IV, 166).

На то же указывал и постановщик «Женитьбы» А.В. Эфрос: «И вообще Подколесин совсем не лежебока. Совсем наоборот! Он очень деятельный человек, он что-то осознал, хочет возместить упущенное, успеть что-то сделать. ... Иллюзорность - вот философия «Женитьбы». Что-то другое нужно человеку, чтобы он был счастлив».

По мнению Ю.В. Манна, важную роль в комедии играет сама идея выбора. Она так или иначе связана с фигурой Агафьи Тихоновны, которая в свете мифопоэтического анализа приобретает черты сказочного персонажа. «С одной стороны, - пишет С.А. Шульц, - Агафья Тихоновна ассоциируется с фигурой царевны-Несмеяны (ср. множество претендентов на руку невесты, их отбор, наконец, меланхолически-нерешительный характер героини). ... Вторая мифологическая параллель к Агафье Тихоновне - образ «безобразной невесты» («старая дева» из «Махабхараты», царевна-лягушка и т.д.)».

С точки зрения Подколесина она действительно кажется сказочной невестой, живущей «за тридевять земель».

«Кочкарев. В Шестилавочной, что ли, живет?

Фекла. Уж вот нет; будет поближе к Пескам, в Мыльном переулке.

Кочкарев. Ну да, в Мыльном переулке, тотчас за лавочкой - деревянный дом?

Фекла. И не за лавочкой, а за пивным погребом.

Кочкарев. Как же за пивным, - вот тут-то я не знаю.

Фекла. А вот как поворотишь в проулок, так будет тебе прямо будка, и как будку минешь, свороти налево, и вот тебе прямо в глаза - то есть, так вот тебе прямо в глаза и будет деревянный дом, где живет швея, что жила прежде с сенатским обер-сехлетарем. Ты к швее-mo не заходи, а сейчас за нею будет второй дом, каменный - вот этот дом и есть ее, в котором, то есть, она живет, Агафья Тихоновна-то, невеста» (IV, 117).



← предыдущая страница    следующая страница →
123456789




Интересное:


Художественная мотивация поведения героев романа «Братья Карамазовы»
«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Мемуаристика как метажанр
Специфика интерпретации текста в литературно-критических статьях И.А. Гончарова и гончаровская концепция «типа»
Античная биография и автобиография
Вернуться к списку публикаций