2012-08-09 23:25:33
ГлавнаяЛитература — Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева



Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева


В 1894-1895 гг. вышли в свет три выпуска сборников стихотворений «Русские символисты», на которые Соловьев написал рецензии. Первый выпуск состоял, в основном, из произведений В. Брюсова и А. Мировольского. Прежде всего, критик отмечает подражательность многих стихотворений Брюсова, находившегося под сильным влиянием французских символистов, Малларме, Гете, Фета. Вторая черта, отмеченная Соловьевым у Брюсова - стремление «пышными словами» передать совершенно прозаическое, иногда даже пошлое, содержание.

Во второй рецензии Соловьев теоретически обосновывает свою критику символистов, выделяя три возможных критических подхода: научную, субъективную и относительно-научную критику. Но в рамках маленькой рецензии научный подход неприменим: для него требуются многотомные сочинения, поэтому Соловьев избирает относительно-научный подход, заключающийся в том, чтобы «за норму суждения принять не собственное мнение, а намерение критикуемого автора». Исходя из этого, он кладет в основу своей критики определение Брюсовым символизма как «поэзии намеков», но обнаруживает в его лирике лишь пустое и избыточное многословие.

Третья рецензия Соловьева начинается с ответа символистам, упрекнувшим автора предыдущих рецензий в умышленном искажении смысла их стихотворений: критик не мог не понять их, потому что сам является поэтом-символистом и писал символические стихи. Открещиваясь от авторства символических стихотворений, философ подчеркивает, что не изменил своего мнения о новом течении, не отказывается от своих критических замечаний и приводит дополнительные аргументы в подтверждение того, что стихи символистов - бессмысленный набор слов. В доказательство критик приводит стихотворение В. Брюсова «Творчество», которое в сборнике было напечатано без заглавия и без указания автора:

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

Фиолетовые руки

На эмалевой стене

Полусонно чертят звуки

В звонко-звучной тишине

И прозрачные киоски

В звонко-звучной глубине

Вырастают точно блестки

При лазоревой луне.

Всходит месяц обнаженный

При лазоревой луне

Звуки реют полусонно,

Звуки ластятся ко мне,

Тайны созданных созданий

С лаской ластятся ко мне

И трепещет тень латаний

На эмалевой стене.

(«Творчество», 1895)


Особенно высмеивал критик выделенные им строки: «обнаженному месяцу всходить при лазоревой луне не только неприлично, но и вовсе невозможно, так как месяц и луна суть только два названия для одного и того же предмета».

Защищая себя, В. Брюсов в беседе с корреспондентом газеты «Новости» говорил: «Какое мне дело до того, что на земле не могут быть одновременно видны две луны, если для того, чтобы вызвать в читателе известное настроение, мне необходимо допустить эти две луны».

Безусловно, в современном восприятии стихотворения Брюсова, в данном случае - «Творчество», не воспринимаются как бессмысленные. Новая поэтика давно утвердила свое право на существование. Неясным остается, почему такого рода стихи Фета вызывают у Соловьева другие оценки: называются «музыкально-поэтическими пиесами» и оправдываются как отражающие «коренное лирическое настроение, истинный фон всякой лирики...корни лирического творчества, которые сравнительно с цветущим растением, конечно, темны, бледны и бесформенны».

Самый большой интерес в статье представляют соловьевские пародии на символистов, в каждой из которых пародируется определенный художественный прием. Так, первая пародия основана на использовании бессмысленных сочетаний слов:

Горизонты вертикальные

В шоколадных небесах,

Как мечты полу зеркальные

В лавровишневых лесах.


Вторая основана на повторе строк с перестановкой слов:

Над зеленым холмом.

Над холмом зеленым... и т.д.


Третья пародия, получившая наибольшую популярность, основана на «животных» метафорах. У Метерлинка Соловьев находит такие метафоры, как «собак секретного желанья», «олени лживых слов», и критик создает свои перлы в этом роде: «мышей тоски», «леопарды мщенья», «сова благоразумья», «ослы терпенья и слоны раздумья» и т.д.

Соловьев не оценил формального новаторства символистов, увидел в их стихах наступающую угрозу подлинному искусству, подмену истинной поэзии, опирающейся на красоту объективного мира, пустыми формами. Философу пришлась не по душе искусственно изощренная «декадентская» форма произведений первых русских символистов. Главной слабостью их эстетической позиции и поэзии он считал разрыв органического союза между красотой, добром и истиной. Отказавшись от этого союза в пользу только красоты, они нарушили изначальную космическую гармонию, и в результате вынуждены были прибегнуть к каким-то искусственным, изощренным формам, к эстетизации зла (демонизма, сатанизма и т.п.), что привело их к созданию подделок красоты, а не истинного искусства.

Такое резко критическое восприятие опыта первых символистов выражено не только у Соловьева. Если сравнить его рецензии со статьей В.В. Розанова «О символистах и декадентах» (1896), обнаруживается такое же неприятие новых течений, которые он называет «уродливыми явлениями» отмечая «вычурность форм при исчезнувшем содержании...», Розанов не различает символизм и декадентство и видит их корни в творчестве Золя, Флобера, Мопассана. Сущность символизма он усматривает в беспредельном субъективизме и отрицательное отношение к этой школе для него «бесспорно для всякого», кроме «соучаствующих».

Интересно, что Розанов приводит в статье те же стихи, которые цитируются у Соловьева: «Мертвецы, освещенные газом!» (В. Даров), «Тень несозданных созданий» («Творчество» В. Брюсова), «Моя душа больна весь день» (Метерлинк), «О, закрой свои бледные ноги!» (Брюсов).

Остроумно высмеяв первые опыты русских символистов за их претенциозность, Соловьев, по существу, стал духовным отцом эстетики символизма, окончательно сложившейся уже в первое десятилетие XX века в теоретических работах Андрея Белого и Вяч. Иванова, которые фактически развили и довели до логического конца соловьевское понимание искусства как выразителя вечных идей и интерпретировали его идею «свободной теургии».

Вопрос о влиянии творчества Соловьева на А. Блока достаточно освещен в работах З.Г. Минц, А. Слонимского, А.Ф. Лосева. Как отмечает Лосев, «одни из символистов, Брюсов, Бальмонт и Блок, безусловно, сознавали свое соловьевское ученичество и возвышенную память о нем сохранили до конца своих дней, несмотря на свои новые художественные пути и новое, уже не соловьевское, мировоззрение. Другие - Вячеслав Иванов и Андрей Белый, оказались более глубокими почитателями Вл. Соловьева, развивавшими соловьевское мировоззрение и соловьевскую поэзию в разных направлениях, заложенных у самого Вл. Соловьева. Чулков и Мережковский, оставаясь символистами, пытались развивать соловьевство в революционном направлении, что им не удалось и не могло удаться».

Вопрос о «символизме» самого Соловьева до сих пор окончательно не решен. Исследователи высказывают разные точки зрения на эту проблему.

А.Ф. Лосев считал, что о том, что сам Соловьев является глубоким и ярким символистом уже в своей ранней молодости, не может быть никакого спора. «За 20 лет до появления первых русских символистов Вл. Соловьев создал свое учение о всеединстве. Это учение основано на том, что единство бытия охватывает каждый его отдельный момент и присутствует в каждом таком моменте, так что всякий отдельный момент бытия свидетельствует и обо всех других его моментах и о бытии, взятом как нерушимая цельность. Такого рода учение с полным правом можно назвать символизмом, и русские символисты не создали ничего нового в этом отношении». По мнению К.Г. Исупова, «то, что символистам виделось символом у Соловьева, для самого мыслителя было, скорее «эйдосом» - смысловым сгущением сущностных постоянных мира и его живых благостных субстанций (София, Вечная Женственность, Сущее и Сверхсущее, Свет и Эрос). В эстетическом векторе символ у Соловьева принадлежит бытию и лишь косвенно - как запись <...> медиума - сфере запечатления, то есть искусству. Символ символистов - это конструкция, наведенная в бытие и навязанная ему и даже замещающая его».

Соловьев редко употреблял термин символ к художественным образам, однако его понимание их практически не отличалось от того, что символисты называли художественным символом. Так, творчество Тютчева он анализирует в духе символистских интерпретаций. Приведя «поразительный образ» зарниц из Тютчева:

Одне зарницы огневые,

Воспламеняясь чередой,

Как демоны глухонемые,

Ведут беседу меж собой, и т.д.


Соловьев толкует его следующим образом: «Частные явления суть знаки общей сущности. Поэт умеет читать эти знаки и понимать их смысл». В другом месте критик пишет: «День» и «ночь», конечно, только видимые символы двух сторон вселенной, которые могут быть обозначены и без метафор».

Однако сам философ не считал себя поэтом-символистом и тем более теоретиком символизма: в его время символизм отождествлялся с декадентством, то есть с формальным украшательством. Он же подходил к искусству с иных, религиозно-онтологических позиций. Поверхностность первых опытов декадентской литературы не позволили ему всерьез воспринять нарождающийся русский символизм как значительное художественное направление.


Асадулаева Гульнара Хамирзаевна



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567




Интересное:


«Самопознание» Н. Бердяева как философская автобиография
Художественная феноменология поведения «человека идеи» в романе «Преступление и наказание»
Эсхатологические мотивы современной мифологии в России конца ХХ - начала XXI веков
Типология и индивидуальные формы выражения жанровой модификации литературного портрета
Литературная критика В.С. Соловьева
Вернуться к списку публикаций