2012-08-09 23:25:33
ГлавнаяЛитература — Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева



Русская поэзия «Серебряного века» в оценке Владимира Соловьева


Второй раздел стихотворений, рассматриваемых Соловьевым - любовная лирика, в которой выразилась тютчевская философия человека. Результатом космогонического процесса, отмечает Соловьев, стал «человек разумный»- венец творения, высшее произведение мирового процесса. Внешний свет природы в нем превращается во внутренний свет разума, но чем сильнее сила разума, тем глубже и сильнее сопротивление иррационального, демонического начала в человеческой природе. Чем выше поднимается человек по ступени эволюции, тем более роковым становится противоборство света и тьмы. На антиномии Хаоса и Космоса, по Соловьеву, строится и тютчевская концепция человека. «Ту темную основу мироздания, которую он чувствует и видит во внешней природе под «златотканным покровом» космоса, он находит и в своем собственном сознании:

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнает наследье роковое.

(«Святая ночь на небосклон взошла», 1848-1850)


Соловьев находит, что в тютчевской лирике таким темным и роковым началом выступает любовь. «Жизнь души, сосредоточенная в любви, есть по основе своей злая жизнь, смущающая мир прекрасной природы»: к такому выводу приводят критика стихотворения Тютчева «Итальянская villa» (1837), «Предопределение» (1851-1852), «О, как убийственно мы любим» (1851).

О как убийственно мы любим!

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей.


Любовь, которая убивает и губит,- это земная страсть. Истинная же любовь, о которой писал Соловьев в трактате «Смысл любви» - это любовь, заключающаяся «в оправдании и спасении индивидуальности через жертву эгоизма». «Истинная любовь есть та, которая не только утверждает в субъективном чувстве безусловное значение человеческой индивидуальности в другом и в себе, но и оправдывает это безусловное значение в действительности, действительно избавляет нас от неизбежности смерти и наполняет абсолютным содержанием нашу жизнь».

Но такая любовь - только идеал, а не реальность человеческой жизни. Разум оказывается не в силах победить темное, демоническое начало. «Достойная и вечная жизнь, которая требуется, но не дается разумом, должна быть добыта духовным подвигом», -считает Соловьев.

Таким образом, на смену «человеку разумному» должен прийти «человек духовный» - победитель греха и смерти. Первый образ совершенного воплощения духовной жизни был дан человечеству в лице Христа. «Примкнуть к «Вождю на пути совершенства», заменить роковое и убийственное наследие хаоса духовным и животворным наследием нового человека, или Сына человеческого, - первенца из мертвых,- вот единственный исход из «злой жизни» с ее коренным раздвоением и противоречием». И к этому исходу, по Соловьеву, пришел Тютчев:

Пускай страдальческую грудь

Волнуют страсти роковые,

Душа готова, как Мария,

К ногам Христа навек прильнуть <...>

(«О вещая душа моя», 1855)


Если в связи с натурфилософской лирикой Соловьев полемизирует с материалистами, то в разделе, посвященном концепции человека в лирике Тютчева, критик выступает против рационализма, против придания исключительного значения разуму. Соловьев, сам имевший мистический опыт, осознавал ограниченность человеческого разума: только непосредственное религиозное откровение способно дать человеку истинное знание. Соловьев несколько преувеличивает христианские мотивы тютчевской лирики. Вывод о высоком религиозном настрое поэта делается практически на основе одного стихотворения «О вещая душа моя!». По мнению О.В. Орлова, Соловьевым «преувеличены мистические начала в лирике Тютчева».

Стремясь придать лирике Тютчева цельность, Соловьев упрощает философские взгляды поэта, которые были достаточно противоречивыми. Он изображает мировоззрение Тютчева как своеобразное сочетание пантеизма и христианства - такой синтез не кажется ему противоречием, однако не все так просто в лирике поэта. Ему было свойственно и сомнение в живой душе природы. Философские взгляды Тютчева не были такой целостной системой, как это представляет Соловьев, в них было много нерешенных вопросов. Создается ощущение избирательного отношения критика к поэтическому материалу. Как писал Н. Скатов, «поэзия Тютчева - не провозглашение окончательных истин <...>, но сам неостановимый поиск». Он отмечает свойственную лирике Тютчева внутреннюю диалогичность, его стихи - это «фрагменты грандиозной картины, и только в ее общей раме они обретают смысл. Эти фрагменты - разные голоса, спорящие, перебивающие и перебиваемые».

В том же году, что и программное «Не то, что мните вы, природа», написано «нигилистическое» стихотворение, в котором, по наблюдению Л.В. Пумпянского, серия пяти «нет» как бы зачеркивает серию четырех «есть» (В ней есть душа ... и т. д.):

И чувства нет в твоих очах,

И правды нет в твоих речах,

И нет души в тебе.

Мужайся, сердце, до конца:

И нет в творении творца!

И смысла нет в мольбе!

(«И чувства нет в твоих очах», 1836)


Было в лирике Тютчева и чуждое христианству языческое упоение бездной, «родимым хаосом»:

Нет, моего к тебе пристрастья

Я скрыть не в силах, мать - земля!

Духов бесплотных сладострастья,

Твой верный сын, не жажду я.

Что пред тобой утехи рая,

Пора любви, пора весны,

Цветущее блаженство мая,

Румяный свет, златые сны?

(1835)


И не только поэтическое восприятие природы и утверждение ее живой души мы находим у Тютчева, но и сомнение в этом:

Природа - сфинкс!

И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

(1869)


Такой же «нигилизм» (Л. Пумпянский) обнаруживается и в стихотворении «От жизни той, что бушевала здесь»:

Природа знать не знает о былом,

Ей чужды наши призрачные годы,

И перед ней мы смутно сознаем

Самих себя - лишь грезою природы.

Поочередно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной.

(1871)


Анализ политической лирики Тютчева включен Соловьевым в общую философскую концепцию статьи. И.С. Аксаков в свое время писал о второстепенности этого круга произведений Тютчева: «Хотя этих стихотворений довольно много, и иные из них высокого поэтического достоинства, однако же не ими определяется значение Тютчева как поэта с точки зрения эстетической критики».

Для Соловьева политические стихи Тютчева не менее важны, чем пейзажная и любовная лирика. И Тютчев и Соловьев были создателями одного из вариантов «русской идеи» - одной из главных историко-философских концепций в России XIX века. Г. Флоровский в работе «Тютчев и Владимир Соловьев», рассматривая исторические взгляды обоих мыслителей, делает вывод об огромном влиянии на Соловьева тютчевской историософии, основные положения которой изложены в работе «Россия и Запад». В письме к И.С. Аксакову Соловьев писал: «Идея всемирной монархии принадлежит не мне, а есть вековечное чаяние народов. Из людей мысли эта идея воодушевляла в средние века <...> Данта, а в наш век за нее стоял Тютчев, человек чрезвычайно тонкого ума и чувства. В полном издании «Великого спора» я намереваюсь изложить идею всемирной монархии большей частью словами Данте и Тютчева».

Сущность пророчеств Тютчева Соловьев видит в том, что «Россия сделается всемирною христианскою монархией», так как она, страна по преимуществу христианская, призвана «внутренно обновить и внешним образом объединить все человечество».

В главах, посвященных лирике природы и любви, Соловьев не отделял своих мыслей от взглядов Тютчева: настолько полным было их единомыслие, что не всегда можно понять, где критик говорит от себя, где - интерпретирует Тютчева. Излагая же сущность политических взглядов поэта, Соловьев несколько дистанцируется от него. Испытав в свое время определенное влияние Тютчева, Соловьев ко времени написания статьи уже отошел от этого влияния. В конце статьи философ несколько определеннее выражает свою точку зрения: « Значит, - можно сказать поэту, - судьба России зависит не от Царьграда и чего-нибудь подобного, а от исхода внутренней нравственной борьбы светлого и темного начала в ней самой. Условие для исполнения ее всемирного призвания есть внутренняя победа добра над злом в ней, а Царьград и прочее может быть только следствием, а никак не условием желанного исхода».

Очевидно, что для Соловьева более важный момент заключался не в идее всемирной империи, а в том, чтобы в «душе» человечества – России - воплотился свет Христовой истины, поэтому, прежде всего надо добиться, чтобы темное начало в ней было преодолено светом христианства.

Статья Соловьева имела большое значение для литературной судьбы Тютчева, дала толчок к всестороннему освоению лирики поэта в культуре начала XX века. Именно сквозь призму его работы Тютчев был воспринят символистами как предшественник и учитель.



← предыдущая страница    следующая страница →
1234567




Интересное:


Литературные силуэты И. Одоевцевой «На берегах Невы», «На берегах Сены»
Основные черты критической методологии Владимира Соловьева
Диалог в литературной критике
Идеологическое содержание истории благодеяния «его превосходительства» в контексте романа «Бедные люди»
Эсхатология как герменевтика
Вернуться к списку публикаций